Совет попечителей — семь человек за длинным столом в комнате без окон, лица, которые Элиас видел впервые в жизни, несмотря на пять лет работы в программе, — слушал доклад Ханса молча, изредка делая пометки в закрытых от посторонних глаз блокнотах.
— Показания воспроизводимы? — спросила председатель, женщина с полностью седыми волосами, аккуратно собранными в строгий узел, и взглядом, который, судя по репутации, считывал ложь профессионально благодаря многолетнему опыту работы в разведке до перехода в совет.
— Три образца за пять лет наблюдений, — сказал Ханс, раскладывая перед советом графики и распечатки. — Частота проявления низкая, статистически редкая, но корреляция стабильная и не объясняется случайностью при должном уровне доверительной вероятности.
— Корреляция с чем именно, если формулировать предельно точно? — уточнила председатель, не отрывая взгляда от Ханса.
Элиас, которому разрешили присутствовать на заседании впервые в своей истории взаимодействия с советом, заговорил сам, не дожидаясь формального разрешения куратора, что само по себе было нарушением протокола субординации:
— С решением, принятым человеком без ожидания выгоды взамен, — сказал он, встретив взгляды всех семи членов совета одновременно. — Важен не итоговый результат решения — спасён человек или не спасён, выжил или погиб. Важен сам момент выбора, предшествующий любому знанию об исходе.
Председатель долго смотрела на него, будто оценивая заново, кто перед ней сидит.
— Вы утверждаете, что нашли физическое, измеримое доказательство существования альтруизма как объективного феномена реальности? — спросила она наконец, и в вопросе прозвучал скепсис, смешанный с чем-то, похожим на осторожную надежду.
— Я утверждаю, что нашёл физическое доказательство того, что люди представляют собой нечто иное, чем то, чем мы их считали при запуске этой программы пять лет назад, — сказал Элиас твёрдо. — Остальное — вопрос дальнейшей интерпретации данных, для которой мне требуется значительно больше времени и ресурсов.
Совет удалился на закрытое обсуждение без объявления сроков. Ханс и Элиас ждали результата в узком коридоре административного здания почти два часа, не разговаривая, каждый погружённый в собственные расчёты вероятных исходов.
— Что бы они ни решили в итоге, — сказал Ханс наконец, нарушив долгое молчание, — то, что ты сделал сегодня, представив прибору осязаемые данные вместо абстрактных рассуждений, — это уже не просто эксперимент в рамках закрытой программы. Это открытие мирового масштаба. И открытия подобного уровня значимости обычно не закрывают волевым решением семи чиновников, даже если они искренне боятся того, что эти открытия могут значить для устоявшегося понимания реальности.
Программу не закрыли. Но условия существования Элиаса изменились коренным образом: ему выделили официальный, хоть и строго секретный, статус штатного исследователя при организации, второго куратора — молодую и амбициозную нейробиолога по имени Сара Ким, с самого начала настроенную крайне скептически к самому факту существования узора, — и задачу, сформулированную советом предельно холодно и прагматично: подтвердить либо окончательно опровергнуть заявленный феномен в строго контролируемых лабораторных условиях, собрав достаточный массив статистически значимых данных.
Сара пришла в квартиру Элиаса, унаследованную от Марты, на следующий же день после назначения, с тяжёлым чемоданом профессионального оборудования и выражением лица человека, абсолютно уверенного, что тратит драгоценное научное время на заведомо провальный проект, порученный ей руководством по каким-то внутриполитическим причинам, не имеющим отношения к реальной науке.
— Я тринадцать лет профессионально изучаю нейронные корреляты альтруистического поведения у приматов и человека, — сказала она без всякого приветствия, разворачивая аппаратуру на кухонном столе, где ещё недавно Марта разливала чай. — Ничего похожего на буквальный «след в структуре реальности» в современной науке не существует, и я крайне удивлена, что взрослые серьёзные люди вообще рассматривают подобную гипотезу как рабочую.
— Тогда докажите со всей возможной научной строгостью, что этого следа не существует, — сказал Элиас спокойно, наблюдая, как она устанавливает свои приборы рядом с его самодельным детектором. — Убедительное опровержение будет полезнее для науки в целом, чем бесконечный спор со мной на уровне мнений.
Сара впервые за весь разговор чуть улыбнулась — не дружелюбно в привычном смысле, но с явным уважением к самой формулировке задачи, поставленной перед ней настолько прямо.
— Договорились, — сказала она, протягивая руку для формального рукопожатия, скрепляющего сделку. — Но предупреждаю сразу: я не из тех учёных, кто меняет профессиональное мнение из вежливости к коллеге или из желания угодить руководству.
— Это прекрасно, — сказал Элиас, отвечая на рукопожатие. — Мне не нужна вежливость с вашей стороны. Мне нужна правда, какой бы она ни оказалась в итоге.
Три месяца Сара методично пыталась опровергнуть данные Элиаса всеми доступными ей научными методами — заново калибровала прибор с использованием эталонного оборудования, искала альтернативные физические объяснения зафиксированным аномалиям: электромагнитные помехи от близко расположенной проводки, статистические флуктуации в пределах погрешности измерения, элементарные ошибки восприятия самого Элиаса как единственного независимого наблюдателя феномена. Каждая последующая проверка, вопреки её собственным ожиданиям, возвращала один и тот же обескураживающий результат: аномалия существовала объективно, была устойчивой при повторных замерах и категорически не объяснялась ничем из известной современной физики.
Переломный момент в её профессиональном скептицизме случился, что характерно, не в лаборатории среди приборов, а на обычной больничной парковке. Сара застряла там дольше запланированного, навещая отца, восстанавливающегося после инсульта, и стала свидетелем сцены, которую в другой день, возможно, даже не заметила бы: незнакомая девушка-подросток лет пятнадцати сняла собственную зимнюю куртку и молча накинула её на плечи бездомного мужчины, сидящего у входа в приёмный покой в тридцатиградусный мороз, не сказав ни единого слова, не дождавшись благодарности, и ушла дальше по своим делам, оставшись в одном тонком свитере.
Сара, у которой прибор постоянно лежал в машине последние два месяца — привычка, выработанная почти против её воли, — механически, почти не задумываясь о собственном действии, потянулась за ним и включила запись. Стрелка резко дёрнулась, выйдя за границы фонового шума.
Она сидела в машине на морозе почти двадцать минут, глядя на распечатанные показания прибора, прежде чем решилась позвонить Элиасу, чего прежде избегала делать вне рабочего графика.
— Я не знаю, что это такое с точки зрения физики, — сказала она сразу, без предисловий, и в её голосе, впервые за три месяца совместной работы, не было привычного профессионального скепсиса. — Но это точно не ошибка прибора и не сбой калибровки, я проверила оба варианта дважды на месте. Это... что-то действительно есть там, снаружи, независимо от нашего с вами желания это признавать.
— Что вы сейчас чувствуете, наблюдая за собственной реакцией? — спросил Элиас — вопрос, задавать который он сам научился совсем недавно, месяц или два назад, но который теперь казался ему естественным и необходимым в подобных ситуациях.
Сара долго молчала на другом конце линии.
— Страх, — сказала она наконец честно. — И одновременно, что совершенно нелогично, — надежду. Как эти два противоречивых чувства могут сосуществовать одновременно в одном человеке без взаимного уничтожения?
— Не знаю точного механизма, — сказал Элиас. — Но, судя по моим наблюдениям за последние годы, это именно то, что чувствуют люди, когда сталкиваются лицом к лицу с чем-то принципиально большим, чем они сами способны немедленно осмыслить.
О проекте
О подписке
Другие проекты