19

От дома Алекса я также направился пешком. Было тихо. Так тихо, что слышалось жужжание фонарных столбов. Я уже почти дошел до угла, где Ла-Рамон пересекается с Гранд-Сентрал, и почувствовал легкое облегчение – еще сотня метров, и я дома.

Фонари на Ла-Рамон горят редко, может, один на три столба, создавая не коридор света, а цепочку отдельных островов в черном море асфальта. Я шел от одного острова к другому, и между ними было темно настолько, что на мгновение исчезала даже собственная рука.

До середины самого длинного темного пролета оставалось совсем немного. Слева у тротуара стояли машины. Когда я поравнялся с одной из них, меня ослепил только что включенный дальний свет фар и оглушил длинный рев гудка из этой же машины.

– Быстрее! Он уйдет! – выкрикнул водитель. – За ним, твою мать!

Я замер. Не от ужаса, а от полной потери контекста. Поднял руку, чтобы прикрыть глаза, и увидел, как кости пальцев просвечивают кроваво-красным сквозь закрытые веки. Я не мог быть уверен наверняка, но что-то подсказывало, что главная причина происходящего – это я. Я сорвался с места, прежде чем услышал хлопанье дверей.

Я бежал не видя. Вернее, видел только негатив мира – черные силуэты на выжженной сетчатке. Влетел в узкий проход между двумя грузовиками, задев плечом зеркало. Услышал, как оно с треском отогнулось. Один из тех, кто кричал в машине, врезался в тот же грузовик. Послышался глухой удар плечом о бампер и сразу ругательство.

Но они не отставали. Их было несколько. Я мельком заметил отражение в черном стекле машины – большие, расплывчатые силуэты, движущиеся с ужасающей, размашистой скоростью. Топот окружал меня с двух сторон, пытаясь отрезать. Один бежал прямо по следу, дыша ртом, с присвистом. Другой – левее, по тротуару.

– Стой! – рявкнул кто-то из них.

Сделав несколько поворотов между машинами, я смог оторваться. Они отставали, спотыкаясь друг об друга, бормоча что-то невнятное и злое. Было темно, я боялся поскользнуться или улететь в какую-нибудь открытую канализационную яму. Приходилось вглядываться не вперед, а в землю прямо перед своими кроссовками, и эта концентрация отнимала последние силы. Впереди был только бесконечный ряд машин и темные подъезды, которые были не укрытием, а ловушками.

Я выскочил с другой стороны, на соседнюю улицу. Она была светлее. И пустынна как Ла-Рамон. От этого стало еще страшнее – негде спрятаться. Я – единственная движущаяся цель на этом длинном прямом отрезке под желтыми глазами фонарей. Плюс к этому громкое дыхание выдавало меня с потрохами.

Пришлось остановиться – не хватало воздуха. Я стоял во дворе какого-то многоэтажного дома, опершись руками о колени. Воздух обжигал горло. Прислушался изо всех сил: голоса исчезли. Наверно, они остались позади. Появилось время, чтобы прийти в себя. Дрожь медленно начала уходить. Нужно было понять где я, и осмотреться получше.

Отсюда было два выхода: обратно в арку, откуда я прибежал, и узкий проход между гаражами в дальнем углу. Наверно, он вел на следующую улицу. Я сделал шаг от стены, чтобы лучше разглядеть тот проход. В этот самый момент все и случилось.

Не было времени что-либо понять. В сознании запечатлелась лишь смазанная тень позади. И тут же я почувствовал удар.

Он не пытался сдержать силу удара, а, наоборот, вложил в него всю свою мощь. Боль была нестерпимой и острой. Но главное – она подкосила мои ноги, и я упал на асфальт.

Он был большой.

– Все, – сказал он. – Кончилась твоя прогулка.

Я прикрыл голову руками. Голова – это самое ценное и хрупкое. Остальное не так важно, можно перетерпеть. Я думал так ровно до того момента, как его нога врезалась в мое плечо. Руки, прикрывавшие затылок, на мгновение ослабли. Не от бессилия, а потому что нервный импульс от плеча был настолько мощным и ярким, что перекрыл остальные сигналы. Убедившись, что угроза ответного удара равна нулю, он сделал шаг и перестроился поудобнее.

Он бил только в спину и в плечи. Не по голове, не по почкам – не пытался убить сразу.

Через пару минут перестал так же внезапно, как и начал. Последний, особенно сильный удар в центр заставил меня выдохнуть весь остаток воздуха. Последующие вдохи отзывались колющей болью в том месте, куда пришелся первый удар в грудь. Я был разбит. Совсем.

Потом услышал скрип подошвы по земле. Он обошел меня, встал так, чтобы я мог его видеть, если открою глаза. Я не открывал.

Он достал карточку и бросил на асфальт. Позже я понял, что это был школьный пропуск, который я недавно потерял.

– Вот и хорошо. Теперь усвоил урок, – он сделал маленькую, почти незаметную паузу, чтобы убедиться, что я слушаю. – Больше не будешь ходить, где не положено. Если захочешь жаловаться – пожалуйста. Расскажи всем, как тебя избил муж женщины, которой ты пользовался. Посмотрим, кто тебе поможет. Ты испортил мне жену, я испорчу тебе жизнь. Запомни свое место, сука.

20

Я пришел в себя на рассвете. Был разбужен настойчивым и громким щебетом птиц. Их свиристение казалось предназначенным специально для меня, будто они пытались вернуть мое сознание на место и вправить его обратно в тело. Постепенно до меня дошло, что я отполз сюда ночью, в это маленькое безопасное пространство у стены. Опираясь на шершавую поверхность, я поднялся на ноги. Голова гудела, но мысли были уже яснее. Нужно было идти домой.

Я проверил телефон: пропущенных нет. Отлично, обо мне, как всегда, никто не вспомнил. И это было хорошо. За что я люблю маму, так это за то, что она не звонила мне в час ночи и не спрашивала, когда я собираюсь домой. Она знает, что утром я буду на уроках, а вечером мы увидимся за ужином, и я сам расскажу ей, если со мной что-то случилось.

К счастью, дом мой был всего в пятисот местрах от того места, где я провел ночь. Добравшись до дома, я сразу же поплел в ванну и стянул футболку. Ткань поднялась с трудом, будто прилипла к коже. Под ней были сине-фиолетовые пятна, растекшиеся по спине. Я посмотрел на футболку, скомканную на полу – следов крови нет, все чисто. Снаружи все выглядит так, как будто ничего не случилось. Я могу ее надеть и пойти на улицу, и никто не догадается, что у меня сзади.

Я даже подумать не мог, что у Рейчел есть муж. Это была мысль, которой просто не существовало. Это была самая важная деталь, а я ее не увидел.

У нее не было кольца. Я почти уверен в этом. Ее руки держали стакан, касались моего плеча и запястья. Я бы запомнил, если оно было, почувствовал его. Но ничего не было. Или было? А может они только собираются пожениться?

Теперь я думаю: как он нашел мой пропуск? Может, она спрятала его под одежду в ящике, а он искал носки. Он вытащил его и увидел мое лицо, улыбающееся с пропускной фотографии. Чужой парень в спальне его жены. Или пропуск просто валялся под кроватью, когда она была в душе.

Если бы он нашел пропуск в сумке с тетрадями или на столе, среди классных журналов, то бы наверняка подумал, что какой-то ученик его забыл, а она, как учительница, подобрала, чтобы вернуть на следующий день. Это была бы нормальная мысль. Здоровая. Но он так не подумал. Потому что случайно найденный пропуск не лежит в ящике с носками. Его не засовывают под стопку футболок. Случайно найденный пропуск лежит на столе у двери, или в кармане сумки, или на видном месте, чтобы не забыть отдать. Его не прячут. А если он валялся под кроватью… то, что он там делал?

И тогда я понял: вначале он пошел за объяснениями к ней. Прежде чем действовать, ему нужно было подтверждение. Он должен был услышать это от нее.

Рейчел была в ванной, или на кухне, или, может, смотрела телевизор. Он подошел и просто показал пропуск. Спросил: «Что это?» Тогда она все ему рассказала. Не всю правду, может, какую-то свою версию. Но она призналась, что это не просто забытая вещь. Рейчел сказала мое имя, что мы… что что-то было. Наверняка она боялась мужа в этот момент, поэтому пыталась объяснять, умолять, может, плакала. И именно из этого разговора он узнал все, что было нужно. Узнал, что это не ошибка. Что это измена. Только тогда, получив от нее подтверждение, принял решение. Его гнев нашел свой вектор на меня.

Хорошо, если это действительно так. Но что, если вначале он отыграться на ней? Я сижу здесь, в ванной, и пытаюсь увидеть в зеркало свои синяки, которые не имеют никакого значения. А что, если на ее теле в этот самый момент такие же?

Она увидела в его взгляде то, что видела раньше. Может, не часто, но достаточно, чтобы узнать. Возможно, даже не закричала. От шока не кричат. Наверное, просто ахнула, как будто у нее вырвали воздух из легких. Он увидел бы подтверждение. Да, я сделала это. Да, ты имеешь право меня бить. Все это – молча, потому что крики могут услышать соседи.

Когда он закончил, а гнев иссяк и превратится в усталость, взгляд мужа упал на пропуск, валяющийся на полу. Тогда он понял, что урок не закончен и есть еще один виновный.

А теперь, когда все кончилось – по крайней мере, для меня, – я остаюсь с этой картинкой. С Рейчел, одной в той квартире после его ухода. Или, что еще хуже, после его возвращения. Он ударил ее? Сломал что-то? Или просто оставил синяк? Эта мысль вытесняет все остальные. Мне нужно знать, что с ней все в порядке. Даже после того, как она соврала мне. Даже зная, что она боялась его и ничего не сказала мне. Рейчел человек, которому, возможно, сейчас больно и страшно. Я стал частью причины этого. Пусть она напугана или ей стыдно – лишь бы она была цела, и он не тронул ее по-настоящему.

Я достал телефон, но не мог ей позвонить или написать СМС. Всего два слова: «Ты в порядке?», и получить любой ответ, значащий, что она может держать телефон в руках. Что, если он рядом? Тогда этот звонок станет для нее новой проблемой.

Кто-то прошел по коридору. Шаги приблизились, поравнялись с дверью в ванную и прошли дальше. Вдруг они остановились, так и не дойдя до конца. Я случайно поднял глаза на зеркало и в отражении увидел, что дверь приоткрыта. Как я мог забыть ее запереть? Шаги, которые только что затихли, снова ожили – теперь они развернулись и неспешно направились обратно.

Я развернулся лицом к Андеру еще до того, как он успел войти. Только это ничем не помогло, потому что отражение за моей спиной все равно все видело. Оно показало мою спину, всю в синих и фиолетовых пятнах. Андер остановился на пороге, смотря в зеркало. После этого сделал шаг вперед и прикрыл за собой дверь.

– Откуда это? – он не уточнил, что именно, но это и не было нужно.

Я посмотрел на свои колени, на воду в ванне, которую набрал, но она уже остыла и стала мутной и сказал:

– Навернулся с лестницы. В школе.

– Кувыркался по всем пролетам? С верхнего этажа до подвала, что ли?

Я потянулся за полотенцем, но движение выдало боль. Андер заметил. Конечно, заметил. Он все замечает.

– Было темно, не увидел ступеньку. Какая тебе, собственно, разница?

– В нашем доме кто-то выглядит как боксерская груша. Это привлекает внимание, – он посмотрел на меня с тем разочарованием, которым смотрел всегда, и видел не брата, а очередную проблему, которую нужно решить по инструкции. – Тебя избили.

– Поздравляю, Шерлок. Теперь можешь идти.

– Назови имя, и я уйду.

– А что ты сделаешь? Составишь протокол? Выпишешь штраф за неправильное падение с лестницы?

– Это не шутка.

– Меня никто не трогал.

– Ты врешь. И врешь плохо. Даже не пытаешься говорить убедительней.

– Это личное.

– Личное заканчивается там, где начинаются побои.

– Ты не понимаешь.

– Тогда объясни.

В других обстоятельствах я бы попытался. Если бы это была простая драка, или несчастный случай, или что-то, что можно уложить в несколько понятных слов. Но сегодня я не собирался ничего объяснять. Иногда вина и невиновность так переплетаются, что их уже не разделить. Ты одновременно и жертва, и причина. Это как быть одновременно поджигателем и тем, кто оказался в горящем здании. Ты чувствуешь жар пламени на коже, задыхаешься от дыма – но ты же и чиркнул спичкой. Невозможно объяснить копу, тем более такому, как Андер за что муж моей учительницы вдруг возненавидел меня. Он начнет раскручивать этот клубок, и первым же витком нитки задушит Рейчел.

– Хорошо, – он улыбнулся, поняв, что ничего нового от меня не услышит. – Не знаю какой к тебе требуется подход, но я его найду. И в следующий раз, пожалуйста… – он развернулся спиной ко мне и вышел, – запирай дверь в ванную.