17

Я проснулся в 4:17 утра, потому что мое тело, еще не до конца осознавшее, где оно находится и что с ним произошло, уже начало выталкивать меня изо сна. Рядом, под смятым одеялом, спала Рейчел. Я лежал неподвижно, боясь даже дышать глубоко. Потом осторожно сел на край, стараясь не скрипнуть пружинами, нащупал джинсы и натянул их. Каждое движение казалось громким, хотя на самом деле все происходило почти бесшумно. Я потянулся к окну, приоткрыл штору. На улице еще не начало светать, но небо уже теряло глубокую черноту. Дождь, конечно. Он шел всю ночь, тихо постукивая по стеклам.

Рейчел шевельнулась, и я замер. Она лишь перевернулась набок, лицом к стене, и снова затихла. В этот момент мне захотелось остаться. Просто лечь обратно и обнять ее. Я знал, что если сейчас посмотрю на нее слишком долго, то снова начну сомневаться. А сомневаться было нельзя – не потому, что я был уверен в своем решении, а потому, что уже сказал себе, что уйду, и теперь должен был это сделать. До первого звонка нужно успеть приехать домой, принять душ, переодеться и собрать книги.

Я посмотрел на Рейчел в последний раз. Она не шевелилась. Губы чуть приоткрылись. В этом жесте была какая-то уязвимость, которую я никогда в ней не видел. Толстовка валялась в прихожей, я поднял ее и натянул через голову. Дверь открыл резко, чтобы не скрипела петля. И уехал.

В школе появился за полчаса до звонка и сидел в пустом коридоре, прислонившись к стене у раздевалки. Постепенно начали приходить люди. Сначала появились один или два человека. Поток учеников медленно нарастал, коридор наполнялся голосами и шагами. Вошел Алекс, а за ним Ник, который шел, положив руку ему на плечо. Сэм смотрел на все это и глубоко зевал, поправляя темные очки на глазах. Алекс заметил меня и кивнул. Я кивнул ему в ответ.

Рейчел появилась перед третьим уроком. Она стояла у доски в пустом классе, раскладывая тетради. Она выглядела собранной: волосы уложены, блузка застегнута до самого верха, взгляд – ровный. Рейчел заметила меня в дверях и на миг замерла. Всего на миг. Потом перевела начала стирать с доски, будто я был просто еще одним учеником, пришедшим на испанский.

– Привет.

– Привет, Кристиан. Сейчас не время.

– А когда время?

– Потом. Не здесь. Твои одноклассники уже собираются.

В класс вошла Кейтлин. За ней появилась группа – поток рюкзаков, кроссовок и перебивающих друг друга голосов. Рейчел тут же отвела взгляд, ее собранность снова стала публичным достоянием. Она повернулась к стопке тетрадей, пальцы принялись перекладывать их с места на место.

– Мисс Уилсон, а можно вопрос по вчерашнему заданию? – сказал Марк, подходя к учительскому столу. Он всегда так делал, подлизывался.

Рейчел подняла на него взгляд. Не на меня. На него.

– Конечно, Марк. Что тебя смущает?

А что смущало меня, так это то, что она сейчас говорила с ним, вместо того, чтобы говорить со мной. Я хотел сказать больше. Хотел спросить, что это было. Услышать, что это не имело значения – или, наоборот, имело слишком большое значение. Хотел знать, чувствовала ли она то же самое. Хотел услышать, что это не было ошибкой. Но она уже отвернулась, будто я перестал существовать. Может, ей не понравилось, что я ушел с утра, ничего не сказав? Я занял свое место в третьем ряду.

Урок прошел как всегда. После звонка я не спешил уходить, а Рейчел, наоборот, торопилась. Остальные тоже разбежались из класса – кто к раздевалке, кто к столовой, кто просто на улицу, лишь бы подальше от парт и доски. Когда она ушла, растворившись в толпе, я последовал за ней. Увидел, как она свернула в коридор, ведущий к учительской, но перед дверью вдруг остановилась, постояла секунду и резко повернула в женский туалет. Я замер у угла. Сердце колотилось так, будто я делал что-то плохое. Хотя, возможно, так и было. Немного подождал, потом вошел вслед за ней.

– Кристиан, что ты делаешь? Это женский туалет, – Рейчел поправляла прическу, стоя у зеркала. Она нервно оглянулась на кабинки, проверяя, не заняты ли они.

– А что я еще должен был сделать? Ты сказала «потом». Это «потом» никогда не наступит, и мы оба это знаем. Нужно поговорить сейчас. Расскажи правила, которые ты установила в наших отношениях. Я хочу их услышать.

– Правило первое: не разговаривать в женском туалете с учеником. Тебе не кажется, что это странно?

– Для меня странно только то, что ты ведешь себя, будто ничего не было, – сказал я, и сам услышал, как это по-детски звучит. Как будто я жалуюсь. А я, черт возьми, жаловался. – Я же говорил, тебе будет стыдно.

– Это не так. Ты думаешь неправильно.

– А мне кажется, все именно так.

– Не нужно выяснять отношения здесь. Только не в школьном туалете, где в любую секунду может зайти твоя одноклассница или мой коллега.

– Я не хочу твоих правил, Рейчел. Скажи мне одно. Только одно, – Я наклонился так близко, что наше дыхание смешалось. – Ты пожалела? Хотя бы на секунду.

За дверью послышались голоса и шаги. Мы замерли, глядя друг на друга в напряженном молчании.

– Я не сожалею, – выдохнула она, и в этот момент это почти прозвучало правдой. – Я просто пытаюсь быть благоразумной.

– Благоразумной, – я усмехнулся. – Вчера это слово не входило в твой лексикон.

Рейчел сжала губы. Ей не понравились мои слова, поэтому она отвернулась и посмотрела в пол.

– Как я могу поверить, что ты не сожалеешь, когда ты отказываешься смотреть на меня?

– Я твоя учительница. В этих стенах я должна быть благоразумной, даже если за их пределами…

– Если за их пределами ты будешь моей? – закончил я.

Рейчел не ответила.

Я сказал:

– Дай мне понять, как ты ко мне относишься.

Я настаивал на объяснениях. Но она их не давала, а просто молчала. Что ж, я получил свой ответ. Вернее, его отсутствие.

Я собрался уйти, но как только отвернулся, она схватила меня за руку. Оказавшись лицом к лицу, я увидел, что Рейчел стоит ближе, чем я ожидал. Прежде чем я успел что-то сказать, она поднялась на цыпочки и поцеловала меня. Ладонь сомкнулась на ключице, пальцы впились в ткань футболки, словно она действительно нуждалась во мне так же сильно, как и я в ней. Рейчел сделала этот шаг. Не то чтобы она сама осознавала это в тот момент, но ее действия говорили сами за себя. Она хотела этого. Или, по крайней мере, ее тело так хотело. Не знаю, какие мысли пронеслись в ее голове в этот момент. Возможно, она думала о том, что это конец карьеры и скандал. Возможно, она пыталась найти в себе силы оттолкнуть меня.

Я почувствовал тепло ее руки на затылке. Губы были точкой, которую она поставила на всех приготовленных мной вопросах. Это была попытка стереть вчерашний стыд сегодняшней смелостью.

Через секунду она отстранилась, но только для того, чтобы сказать:

– Ты мне нравишься. Слишком сильно. И в этом вся проблема. Теперь ты веришь? Или нужно еще доказательств, что я играю с огнем и прекрасно это понимаю?

Меня заводила эта ее игра, борьба между тем, кто она здесь, в этой тошнотворной школе, и тем, кем она была вчера вечером. Ее губы были ответом, который закрывал мне рот. Они говорили: «Просто почувствуй это». Поцелуй должен был усыпить мою настойчивость, но он лишь разжег во мне огонь еще сильнее.

Она сказала:

– Ты не представляешь, как сложно думать, когда ты рядом, и тем более принимать решения!

– Но ты его приняла?

Рейчел подумала и сказала:

– Что будет, если кто-то узнает?

– Неужели тебя волнует только это?

– Это должно меня волновать! Нельзя, чтобы в школе кто-то узнал. Это все, чего я прошу. Обещай, что будешь вести себя осторожнее.

– Прям как ты, когда поцеловала меня? Ты просишь меня быть осторожным, когда сама ведешь себя так, будто хочешь, чтобы нас поймали. Ты водишь меня по краю, и ждешь, что я буду притворяться, будто между нами ничего нет?

– Так нужно. Хотя бы здесь.

– Хорошо. Но «здесь» заканчивается за порогом этой школы. Ты понимаешь это?

– Да. Я на это и рассчитываю.

18

– Ты и Рейчел?! В ее квартире?! Почему я все узнаю в последнюю очередь? – сказал Алекс, громко дыша в трубку. Мы разговаривали по телефону, пока я шел к нему домой.

– Ты узнал первым.

– Это гениально! – воскликнул он. – Твой роман напрямую повышает твой средний балл. Кстати, раз уж на то пошло, попроси, чтобы она мне в семестре пять поставила. Скажи, что я твой лучший друг и что я одобряю.

– Прекрати. Никаких пятерок. Ты у нее на три еле тянешь. С какого перепуга?

– Потому что я теперь твое доверенное лицо. Блин. А как это вообще? Я честно даже представить не могу. Она же наша училка. А если честно, я видел, как ты пялился на нее весь семестр, как кот на сметану. Так вот почему ты вызвался проводить ее до дома! Хорошая стратегия.

– Да брось, не стратегия это. Я и сам не понял до конца как это вышло.

– Не понял, как это вышло? Ты так думаешь. Но я сейчас опишу, и ты поймешь. Это началось не на моей вечеринке, а где-то в сентябре. На второй неделе. Когда ты принес ей ту книгу – лингвистический сборник, который она оставила в столовой. Потом было то, что ты всегда сидел прямо посередине. Не сзади, где все прячутся, и не впереди, где все подлизы. И ты слушал, Крис. Вот это главное. На ее уроках не болтал, не хихикал. Все пялились на ее ноги или в окно, а ты смотрел на нее и реально вникал. Не потому, что ты такой тихоня – на физике вы с Ником трепались без остановки, а на ее уроках – нет. Видел же, что ей неприятно. А потом, в ноябре, она попросила кого-нибудь остаться после уроков помочь разобрать шкаф, и ты остался. Так что не говори мне, что это не стратегия. Это самая чистая, самая выверенная стратегия, которую я видел.

– Ты сейчас серьезно? Как ты все это заметил?

– Моя базовая функция – замечать, когда у одноклассника горят уши, стоит учительнице войти в класс. А Ник, например, замечает, только когда у кого-то новые кроссовки или пицца в столовой пахнет подозрительно. Мы все служим разным целям, – на том конце провода Алекс задумался. – Ну, я же тебя знаю. Ты не из тех, кто делает что-то просто так, без интереса. Может, ты сам себе тогда не признавался, но интерес был.

– Ладно, допустим. Может, ты и прав. Но это все было неосознанно. Я правда просто книгу вернул, просто слушал, потому что нравилось, как она говорит. А потом уже это переросло во что-то еще.

– Ну, «переросло» – это ты точно подметил. Так что, и как теперь? Все строго секретно, я так понимаю?

– Абсолютно. Никто не должен знать. Только ты. И, Алекс, я серьезно. Ты единственный, кто знает.

– Расслабься. Я сохраню твой секрет, если ты сохранишь мой.

– Не знал, что у тебя есть секреты.

– У меня есть секреты. Теперь знаешь.

– Ты не сказал какой именно.

– Я не знал, могу ли доверять тебе. Но раз уж ты посвятил меня в главный секрет своей жизни, то, наверно, и я могу рассказать.

– Говори уже.

– Ты далеко?

– Подхожу.

– Отлично. Дверь открыта, если что.

– Что за секрет?

– Скажу внутри. Это не телефонный разговор.

Идти от школы до дома Алекса было довольно далеко, но я решил, что нужно больше гулять пешком. Это полезно для здоровья. Я вошел через главный вход, внутри пахло табаком. В прихожей я разулся и пошел дальше. Он был на кухне.

– Итак, я здесь. Почему это не телефонный разговор?

– Привет, – Алекс поставил кружку с горячим напитком на стол. – Некоторые вещи нельзя говорить по телефону. Их нужно произносить вслух, глядя в лицо человеку, чтобы видеть, как меняется его выражение, и чтобы понять, останется ли после этого все по-прежнему. Я думаю, ты сейчас поймешь, о чем я. Это серьезно.

Серьезно, повторил я про себя. Серьезно – это когда у тебя нет денег на еду. Серьезно – это когда тебя бьет отец. Серьезно – это диагноз, который ты читаешь в интернете и не понимаешь половины слов. Что такого серьезного хотел сказать мне Алекс? У него не было никаких серьезных проблем. У него был большой дом, дорогая машина, карманные деньги. Даже Брукс, кажется, больше не доставал его.

Алекс открыл один из ящиков, предназначающихся для столовых приборов – таких металлических приспособлений, созданных для того, чтобы подносить пищу ко рту. Вместо них лежала эта штука. Она лежала там голая. Не завернутая во что-то непрозрачное и плотное. Ее просто бросили в ящик, будто это была заурядная безделушка.

– Это «chiappa rhino», – пояснил Алекс.

– Я не разбираюсь в марках.

Я действительно не разбирался. Мне не хотелось разбираться.

– Жаль.

В этот момент все во мне опустилось. Мой энтузиазм, сохранившийся после предыдущего разговора, пропал.

Есть такие люди. Они думают, что если сказать плохое в момент хорошего, то оно как бы разбавится. И тогда они говорят ту самую тяжелую вещь, которую давно собирались сказать. Им кажется, что если ты в хорошем расположении духа, то последствия смягчатся, типо ты лучше это воспримешь.

Но чтобы поменьше ждать, я решил спросить сам. Прямо. Потому что иначе было нельзя. Раз уж он сам достал его, то больше не надо было ходить вокруг да около.

Я спросил:

– Ты убил Нейта?

– Нет, – ответил он сразу. – Я его не убивал. Я даже не видел его в ту ночь.

– Тогда какой секрет ты хотел мне рассказать?

– Ты подумал, что я убил Нейта!? Мой секрет в том, что я храню оружие.

– Черт. Нужно сначала предупреждать об этом, а потом доставать револьвер!

– Извини, мамочка, что потрепал твое слабое сердечко. Я хотел сказать об этом прямо сейчас.

– Кстати, ты выбрал очень надежное место, – я ткнул пальцем в ящик для ножей и вилок.

– Надежнее сейфа.

– Зачем тебе оружие? Ты стрелял из него?

– В человека – нет.

– В животное?