Глава 7. Черный лак

Дождь не прекращался уже третьи сутки, и город, утопавший в серой мороси, напоминал Лео старую, плохо проявленную фотографию: все контуры размыты, все звуки приглушены, и только запах сырости оставался неизменно резким, как пощечина. Он стоял у окна своей кухни, смотрел на мокрый асфальт, на людей, спешивших укрыться под козырьками, и думал о том, что время, которое должно было принести ответы, вместо этого приносит лишь новые вопросы. Прошло уже четыре дня после смерти Ирины Блэк, а он всё ещё не мог выбросить из головы её сломанные пальцы, её застывшее лицо, этот чёрный лак, что забился под ногти, словно она из последних сил цеплялась за что-то тёмное, отказываясь отпускать.

В то утро он проснулся с мыслью, что больше не может ждать. Нужно было действовать, и действовать методично, как он привык в прежние годы, когда работал следователем и распутывал дела, в которых, казалось, не было ни одной зацепки. Тогда он верил в улики, в логику, в то, что любая тайна рано или поздно сдаётся под напором фактов. Теперь он не был уверен ни в чём, кроме одного: чёрный лак — это не просто следствие, а ключ. И если он поймёт, откуда он взялся, то, возможно, поймёт и всё остальное.

Он позвонил Марку. Тот ответил не сразу — судя по голосу, он был в участке, где с самого утра шла какая-то суета, слышались обрывки разговоров, хлопанье дверей. Лео представил, как Марк стоит у окна, прижимая трубку к уху, и трёт переносицу — его вечный жест, когда нужно было собраться с мыслями.

— Мне нужны результаты экспертизы по лаку, — сказал Лео, не тратя время на приветствия.

— Я как раз собирался тебе звонить, — ответил Марк. — Есть кое-что странное. Эксперт говорит, что это не обычный лак. Он содержит редкую смолу, которую не используют уже лет пятьдесят. И ещё какие-то добавки, которые он не смог идентифицировать. Говорит, что похоже на состав, который применяли в одной мастерской в Ленинграде в шестидесятых. Мастерская принадлежала отцу Кроу.

Лео закрыл глаза. Вот оно. Снова Кроу. Всё в этой истории возвращалось к нему, как к заевшей пластинке.

— Он уверен? — спросил Лео.

— На девяносто процентов. Говорит, что в базе есть образцы похожих лаков, но этот — уникальный. Его не покупали, его делали на заказ, и только для определённых инструментов. В основном для той самой Aconitum и, возможно, для её копий.

— Копий? — Лео нахмурился. — Ты сказал «копий»?

— Да. Эксперт предположил, что если существовала одна скрипка с таким покрытием, то могла быть и вторая. Её могли сделать по тем же чертежам, с тем же лаком. Но точных данных нет.

Лео молчал. В его голове уже складывалась картина — смутная, как отражение в мутной воде. Две скрипки. Одна настоящая, одна копия. И кто-то, кто знал о них обеих. Кто-то, кто мог использовать лак, чтобы подбросить улику или, наоборот, стереть её. Ирина держала что-то в руке, а её пальцы сломали посмертно. Возможно, она знала, что лак у неё под ногтями, и цеплялась за эту деталь, как за последнюю надежду.

— Мне нужно попасть в мастерскую Кроу, — сказал Лео. — Прямо сейчас.

— Она заколочена, — напомнил Марк. — Ты сам видел. Я могу попробовать оформить обыск, но это займёт время.

— Нет. Я пойду один. Без ордера.

Марк хотел возразить, но Лео уже отключился. Он знал, что поступает безрассудно, но ждать не мог. Если в мастерской остался хоть какой-то след — банка с лаком, обломок дерева, старые записи, — то он должен найти его раньше, чем это сделает убийца.

Мастерская Кроу на Васильевском встретила его тишиной и запахом запустения. Дверь, которую он помнил обитой жестью, теперь была заколочена двумя крест-накрест досками, но одна из них уже была сорвана — видимо, кто-то побывал здесь до него. Лео остановился у входа, прислушался. Изнутри не доносилось ни звука, только капли дождя барабанили по жестяному козырьку. Он огляделся по сторонам, убедился, что его никто не видит, и проскользнул внутрь.

Внутри всё было перевёрнуто вверх дном. Стеллажи, когда-то забитые инструментами и банками, теперь зияли пустотой, а на полу валялись обломки старых дек, сломанные грифы, мотки струн. В воздухе стоял запах пыли, канифоли и сырости, и ещё — едва уловимый, сладковатый аромат, который Лео сразу узнал: так пах аконит. Он прошёл вглубь, ступая по осколкам, и остановился у верстака, где когда-то Кроу держал свои инструменты. Ящики были выдвинуты, их содержимое разбросано, но в одном из них он заметил тёмную, почти чёрную бутылочку с плотно притёртой пробкой. Этикетки не было, но на стекле остались следы тёмного, маслянистого вещества.

Лео осторожно вынул бутылочку, поднёс к свету, пробивавшемуся сквозь пыльное окно. Жидкость внутри была густой, почти чёрной, и при движении оставляла на стенках радужные разводы. Он откупорил пробку и вдохнул. Запах был резким, терпким, с нотками старого дерева и ещё чего-то горьковатого, как полынь. Лак. Тот самый? Лео не был уверен, но интуиция подсказывала, что это не просто совпадение.

Он спрятал бутылочку в карман и продолжил осмотр. В глубине мастерской, за перевёрнутым шкафом, он обнаружил небольшую нишу, заваленную тряпьём. Среди тряпья лежала старая фотография, пожелтевшая, с загнутыми углами. Лео поднял её. На снимке был отец Кроу — такой, каким Лео его никогда не видел: высокий, с суровым лицом и длинными пальцами, держащий в руках чёрную скрипку. Рядом с ним стоял мальчик лет десяти, темноглазый, настороженный. Лео узнал в нём Кроу — ещё зрячего, ещё не сломленного. А на заднем плане, в полумраке мастерской, угадывались очертания ещё одной фигуры — женщины, чьё лицо было скрыто тенью.

Он перевернул фотографию. На обороте — несколько строк, написанных выцветшими чернилами:

«С первым лучом света он вложил в неё душу. С последним — заберёт девять. Берегись, сын, если не остановишь его. Лак — это кровь дерева. Дерево помнит всё».

Лео перечитал трижды. Слова были странными, но в них чувствовалась та же маниакальная вера, что и в дневнике отца Кроу. «Лак — это кровь дерева». Теперь понятно, почему экспертиза нашла в нём редкую смолу и неизвестные добавки. Возможно, это не просто лак, а нечто большее — носитель, связывающий дерево с душами. И если он попал под ногти Ирины, значит, она была в контакте с инструментом или с тем, кто его держал.

Внезапно за спиной скрипнула половица. Лео резко обернулся, сунув руку в карман, где лежал перочинный нож. В дверном проёме стоял человек. Это был не Кроу. И не Марк.

— Не ожидал вас здесь встретить, маэстро Грей, — произнёс негромкий, насмешливый голос. — Хотя, если честно, ожидал. Рано или поздно все возвращаются к истокам.

Лео выпрямился, стараясь разглядеть лицо вошедшего. Это был Эдгар Тейт. В тёмном плаще, с непокрытой головой, мокрый от дождя. На губах играла та же странная улыбка, что и на кладбище.

— Что ты здесь делаешь? — спросил Лео, не сводя с него глаз.

— То же, что и вы. Ищу ответы. Только вы — снаружи, а я — изнутри. — Эдгар сделал шаг вперёд, и его тень упала на верстак, накрыв разбросанные инструменты. — Вы нашли её? Бутылочку с лаком. Ту самую, которой отец Кроу покрыл Aconitum. И не только её.

Лео сжал бутылочку в кармане. Эдгар явно знал о ней.

— Откуда ты знаешь? — спросил он, стараясь, чтобы голос не дрожал.

— Потому что я был здесь раньше. Неделю назад. Я обыскал эту мастерскую вдоль и поперёк, но не нашёл того, что искал. А вы, похоже, нашли. — Эдгар улыбнулся шире. — Это судьба, Лео. Она ведёт вас ко мне.

— Ты убил Ирину?

Эдгар остановился, склонил голову набок, как будто изучая невидимую запись.

— Я никого не убивал. Я лишь слушал. А вот вы, Лео... вы слышали её последние слова? Она пыталась что-то сказать, но её губы уже не слушались. Она звала вас. И держала в руке ключ.

— Какой ключ?

— От старого сейфа в этой мастерской. Того, что за картиной. — Эдгар указал на стену, где, по-видимому, висела картина, теперь снятая. — Она знала о нём, потому что много лет назад Кроу доверил ей свою тайну. Она приходила сюда в ту ночь, чтобы забрать то, что спрятал старик. Но не успела.

Лео перевёл взгляд на стену. Под слоем пыли и паутины угадывался прямоугольный контур — след от картины. Он подошёл ближе, ощупал стену. Нащупал небольшую металлическую пластину, скрытую под обоями. Надавил. Пластина отъехала в сторону, открыв узкую щель, в которую с трудом можно было просунуть пальцы. Внутри было пусто, но на дне что-то блестело.

— Она успела, — произнёс Эдгар за его спиной. — Она забрала ключ. Поэтому её пальцы и сломали. Чтобы никто не догадался, что она держала.

— Кто сломал? — Лео резко повернулся.

— Тот, кто боится, что ключ попадёт в ваши руки. Тот, кто знает, что в сейфе не только деньги и документы, но и нечто, что может уничтожить скрипку. Или, наоборот, наделить её новой силой.

Эдгар сделал ещё шаг, и теперь они стояли почти вплотную. Лео чувствовал его дыхание — холодное, как ветер из подвала.

— Вы хотите знать, кто это? — прошептал Эдгар. — Посмотрите в зеркало, Лео. Только не в разбитое.

Он развернулся и, не прощаясь, вышел из мастерской, оставив после себя запах сырости и недосказанности. Лео остался стоять, сжимая в одной руке бутылочку с лаком, в другой — найденную фотографию. В голове шумело. Что имел в виду Эдгар? «Посмотрите в зеркало. Только не в разбитое». Зеркало из студии Малевича было разбито, и на осколке нашли его отпечаток. Значит, Эдгар намекал, что виновен кто-то, кто отражается в нём самом? Или это была просто очередная игра?

Он вышел на улицу. Дождь усиливался, но Лео не замечал. Он шёл по мокрому тротуару, и в его голове крутились обрывки: сломанные пальцы Ирины, ключ, сейф, лак, чёрная скрипка, отец Кроу, девятый, его собственный отпечаток на зеркале. Всё это складывалось в зловещую мелодию, но какой в ней был аккорд?

Вечером он сидел у себя в квартире, разложив на столе находки. Бутылочка с лаком, фотография, салфетка Ирины, пуговица с нотой. Марк прислал сообщение: «Эксперт готов дать заключение по лаку. Говорит, что в составе есть человеческая кровь, смешанная с растительными экстрактами. Это не обычный лак. Это ритуальный состав, который наносили на инструмент во время обряда. Подтверждает версию о проклятии».

Лео перечитал сообщение несколько раз. Кровь в лаке. Вот почему он был таким тёмным, почти чёрным. Лак — это не просто покрытие, это носитель, в который впитались души. И тот, кто носит этот лак под ногтями, буквально несёт на себе частицу тех, кто был в скрипке. Ирина в последний момент, возможно, не просто держала ключ, а прикасалась к инструменту, к его лаку, пытаясь забрать его часть. Или наоборот — пыталась выбросить.

Внезапно ему в голову пришла мысль. Он вскочил, бросился в прихожую, выдвинул ящик, где хранил старые вещи. Достал коробку с фотографиями и письмами, которые не пересматривал много лет. Среди них — конверт, который он получил вскоре после смерти Нади. Он не вскрывал его, потому что боялся. Теперь, дрожащими пальцами, он открыл конверт.

Внутри лежал локон волос — светлых, детских, перевязанных тонкой лентой. И записка, написанная рукой Нади:

«Папа, если ты читаешь это, значит, я уже ушла. Прости меня за всё. И помни: до-диез — это не ошибка. Это ключ. Не потеряй его. И не верь тому, кто говорит, что я сфальшивила».

Лео упал на стул, сжимая записку. Слёзы текли по его щекам, но он не вытирал их. Наконец-то он услышал голос дочери — не из скрипки, а из прошлого, из этой пожелтевшей бумаги. И она говорила то же, что и Кроу: до-диез — ключ. Но ключ от чего?

Он перевернул записку и на обороте увидел ещё одну строку, написанную торопливо, уже другим почерком:

«Aconitum ждёт в доме, где поют мёртвые. Приходи один. Или не приходи вовсе».

Это был почерк Эдгара.

Лео скомкал записку в кулаке и посмотрел на тёмное окно. Дождь всё лил, и в его шуме ему слышался тихий, настойчивый голос, который повторял одну и ту же фразу, как заклинание:

«Играй. Играй. Играй».

Он понял, что выбора нет. Завтра он пойдёт туда, куда зовёт его этот голос. В дом, где поют мёртвые.