Тишина, наступившая после того, как скрипка умолкла, была не просто отсутствием звука. Она была живой, плотной, как вода, сомкнувшаяся над головой, и Лео почувствовал, что его уши, привыкшие за последние недели к постоянному гулу, вдруг оказались в странном, почти болезненном вакууме. Девять голосов, слившихся в один, ещё звучали в его голове, но уже не как слова, а как эхо, которое медленно затухало, оставляя после себя лишь лёгкое покалывание в кончиках пальцев. Он стоял у верстака, не решаясь убрать руку с чёрного лака, и чувствовал, как дерево под его ладонью становится всё теплее, будто скрипка впитывала его собственное тепло, его страх, его надежду.
Кроу сидел на полу, скрестив ноги, и его слепое лицо было обращено к Лео с выражением, которое трудно было истолковать: не то ожидание, не то облегчение, не то глубокая, въевшаяся в кости усталость человека, который слишком долго нёс бремя и наконец позволил себе опустить плечи. Марк стоял чуть позади, всё ещё сжимая пистолет, и его дыхание, прерывистое, выдавало напряжение, сковавшее его тело.
— Она признала тебя, — произнёс Кроу, и голос его прозвучал глухо, как будто из-под толщи земли. — Ты слышал их. Всех девятерых. Они звали тебя.
Лео медленно убрал руку. Пальцы дрожали, но он не отвёл взгляда от скрипки, лежавшей в футляре. Её чёрный лак, ещё секунду назад блестевший, теперь казался матовым, успокоенным, словно инструмент наконец-то насытился.
— Что это было? — спросил он, и собственный голос показался ему чужим, хриплым.
— Это был первый шаг, — ответил Кроу. — Скрипка ждала тебя пятьдесят лет. Она помнит ту ночь лучше, чем любой из нас. И теперь, когда ты прикоснулся к ней, она знает: девятый пришёл.
— Но я не понимаю, что делать дальше. Она ведь не зазвучала.
О проекте
О подписке
Другие проекты