— Хорошая церемония, — произнёс он, когда Лео поравнялся с ним. — Но музыка была бы лучше.

Лео остановился, сжав кулаки.

— Чего ты хочешь?

— Того же, чего и ты, — ответил Эдгар, не переставая улыбаться. — Чтобы все ноты звучали правильно. Но для этого нужно, чтобы кто-то сфальшивил. И ты уже знаешь, кто.

Он развернулся и пошёл прочь, насвистывая мелодию, которую Лео не сразу узнал.

Это была Чакона.

До-диез.

И она звучала фальшиво.

Глава 6. Ирина Блэк

Двадцать восемь дней — это не просто срок. Это ритм, который Лео ощущал всем телом, как музыкант ощущает паузу между двумя нотами, зная, что следующая обязательно прозвучит. После похорон Малевича он прожил эти недели в странном, лихорадочном ожидании, похожем на состояние перед грозой, когда воздух густеет, и каждый звук кажется оглушительным. Он продолжал вести дела, встречаться с Марком, изредка перезваниваться с Верой, но всё это было лишь фоном для главного — невидимого метронома, отсчитывающего дни до следующего удара.

И удар наступил.

Звонок раздался в шесть утра, когда Лео, так и не сомкнувший глаз, сидел на кухне над остывшим чаем. Номер был Марка. Он снял трубку, уже зная, что услышит.

— Большой зал, — произнёс Марк без предисловий, и голос его был сухим, как осенняя листва. — Ирина Блэк. Та же картина. Смычок в сердце. Приезжай.

Лео закрыл глаза. Перед внутренним взором вспыхнуло лицо Ирины на похоронах — бледное, испуганное. Тогда она уже знала. Или чувствовала. Теперь её нет.

— Еду, — ответил он и положил трубку.

Город ещё только просыпался, но дождь, казалось, не прекращался никогда. Он то затихал, то припускал с новой силой, и улицы блестели, как тёмные зеркала, в которых отражались серые фасады и редкие прохожие с зонтами. Лео поймал такси, назвал адрес, откинулся на сиденье. В голове стучала одна мысль: «Второй. Теперь второй». Он знал, что за первым последует второй, за вторым — третий, и так до девятого, если не остановить. Но как остановить то, что не имеет ни лица, ни голоса, а лишь звук?

Большой зал консерватории встретил его милицейской суетой. У входа толпились люди в форме, мигалка патрульной машины окрашивала мокрый асфальт в тревожный синий цвет. Лео вышел из такси, показал удостоверение, которым его снабдил Марк ещё до всей этой истории, и его пропустили за оцепление. Внутри, в вестибюле, пахло сыростью и старой бархатной обивкой. Служебная дверь на сцену была распахнута, и оттуда лился холодный, мёртвый свет.

Марк ждал его у входа в зал. Вид у него был измученный: небритый, с красными глазами, в помятой рубашке. Он кивнул Лео и молча повёл его на сцену. Они прошли через кулисы, поднялись по деревянным ступеням и вышли на подмостки, где уже работали криминалисты.

Ирина лежала на спине, раскинув руки, на том самом месте, где обычно стоит солист. Её лицо, обращённое к потолку, было спокойным, почти умиротворённым, если бы не иссиня-бледный оттенок кожи и полуоткрытые губы, застывшие в немом крике. Скрипка — её собственная, светлая, с рыжеватым лаком — была разбита вдребезги и разбросана вокруг тела, как осколки сна. Пальцы левой руки, согнутые неестественно, были сломаны — Лео сразу это увидел. Но сломаны не до смерти, а после. Он присел на корточки, не решаясь прикоснуться.

— Посмертные переломы, — произнёс он тихо, не оборачиваясь. — Кто-то ломал ей пальцы, когда она уже не чувствовала боли.

Марк, стоявший за его спиной, хмыкнул.

— Эксперт то же говорит. Но зачем?

— Чтобы мы подумали о пытке. Чтобы направить следствие по ложному пути. Или... — Лео поднял глаза на сломанные пальцы, — чтобы она не могла держать что-то, что держала.

Он огляделся. На сцене, в двух шагах от тела, валялся смычок — не её, а чужой, тёмный, с потёртой колодкой. Именно он был орудием убийства: вошёл в грудь чуть левее сердца, пробив одежду и рёбра. Лео не стал рассматривать рану. Он знал, что увидит: аккуратный, почти хирургический удар, как и в случае с Малевичем. В левой руке Ирины был зажат аконит — свежий, с ярко-синими лепестками, на которых ещё блестели капли то ли дождя, то ли слёз.

— Записка, — сказал Марк, протягивая прозрачный пакет.

Лео взял его. Внутри лежал сложенный лист бумаги, старинный, с водяными знаками. Он развернул, стараясь не повредить. Почерк — каллиграфический, ровный, как нотный стан.

«Ты взяла до-диез. Это была ошибка».

Лео перечитал дважды. Слова жгли, как кислота. Он сразу вспомнил 1975 год: Ирина стояла в кругу девятерых и играла вторую партию. Она тоже сфальшивила — на долю тона, но тогда никто не заметил, потому что все были оглушены фальшью Нади. Теперь выясняется, что заметили все. Или, по крайней мере, тот, кто убивает.

— Где нашли? — спросил Лео, возвращая пакет.

— В гримёрке, на столе. Дверь была открыта. Там же — её сумочка, ключи, телефон. Всё нетронуто. Но записка — явно подброшена.

— Или оставлена как послание.

Марк помолчал, глядя на тело.

— У неё под ногтями нашли микрочастицы чёрного лака. Такого, каким покрывают старые скрипки. Эксперт говорит, что это не с её инструмента.

Лео почувствовал, как внутри всё холодеет.

— Это лак с Aconitum, — произнёс он одними губами.

Марк не ответил, но по его лицу было видно, что он думает о том же.

Они спустились со сцены в зал. Полицейские всё ещё суетились, щёлкали фотоаппараты, слышались приглушённые голоса. Лео сел в первый ряд партера, обхватив голову руками. В ушах звенел тот самый низкий гул, который он слышал пятьдесят лет назад. Теперь он знал: это не галлюцинация. Это скрипка. Она зовёт.

— Лео, — Марк присел рядом, — есть кое-что ещё. Ирина звонила мне вчера вечером. Хотела встретиться. Сказала, что ей страшно, что она боится выходить из дома. Я предложил приехать к ней, но она отказалась. Сказала, что перезвонит. Не перезвонила.

— Почему ты не сказал мне раньше?

— Я думал, это просто паранойя. После похорон все мы немного не в себе. Но теперь...

Он не договорил. Лео и сам понимал: они упустили время. Ирина была жива ещё вчера, а сегодня её уже нет. И кто-то разбил её пальцы, чтобы она не рассказала то, что знала.

Внезапно Лео заметил движение в дальнем конце зала. У двери, ведущей в фойе, стоял человек в тёмной одежде и смотрел на сцену. Лео присмотрелся и узнал Эдгара Тейта. Тот был без формы официанта, в простом чёрном свитере, но его бледное лицо и длинные пальцы невозможно было спутать. Он не двигался, просто стоял, засунув руки в карманы, и на его губах играла лёгкая, едва уловимая улыбка.

Лео поднялся, сжимая кулаки. Марк, проследив за его взглядом, тоже встал.

— Это он? — тихо спросил Марк.

— Да. Я хочу с ним поговорить.

Они двинулись к выходу, но Эдгар, заметив их, развернулся и вышел из зала. Лео ускорил шаг, выскочил в фойе, потом на улицу. Дождь хлестал по лицу, но Эдгара нигде не было. Только мокрый асфальт и пустые тротуары.

— Чёрт! — выругался Лео, ударяя кулаком по стене. Боль отозвалась в раненой руке, но он не обратил внимания.

Марк догнал его, тяжело дыша.

— Не надо, Лео. Мы всё равно не докажем. У него наверняка алиби.

— Алиби? — Лео горько усмехнулся. — У таких, как он, всегда есть алиби. Потому что он не марает руки. Он играет нами, как на скрипке.

Он отвернулся и посмотрел на здание консерватории, возвышавшееся над ними, как мрачный памятник. Где-то внутри, на сцене, всё ещё лежала Ирина, и её сломанные пальцы указывали в потолок, как немой укор.

— Она что-то знала, — произнёс Лео. — Что-то, что могло вывести нас на убийцу. Поэтому её пальцы и сломали. Не для пытки. Для того, чтобы стереть улики. Она держала что-то в руке, Марк. И это «что-то» забрали.

Они вернулись в зал. Криминалисты уже заканчивали, тело готовили к отправке в морг. Лео снова поднялся на сцену, обошёл её по периметру. Взгляд его упал на щель между половицами — там, у самой кулисы, что-то блестело. Он наклонился, осторожно, двумя пальцами, вытащил предмет. Это была маленькая серебристая пуговица с гравировкой — нота до-диез.

— Смотри, — позвал он Марка. — Это с её платья?

Марк подошёл, посмотрел.

— Не похоже. У неё блузка с мелкими пуговицами, но они перламутровые. А это — металлическая, старинная. Может, с чужой одежды.

Лео сжал пуговицу в ладони. Она была холодной, но не мёртвой — в ней чувствовалась какая-то скрытая вибрация, как будто она хранила тепло чужой руки. Он спрятал её в карман.

— Это улика, — сказал он. — И она приведёт нас к убийце.

Но Марк смотрел на него с сомнением.

— Если только убийца не вернётся за ней.

Лео не ответил. Он уже знал, что так и будет. Убийца всегда возвращается на место преступления — не потому что глуп, а потому что музыка требует повторения. Рефрен, который нельзя оборвать.

Прошла неделя. Ирина Блэк была похоронена рядом с Малевичем, на том же кладбище, под старым клёном. Лео не пошёл на её похороны. Вместо этого он сидел в квартире Нади, разложив на столе все собранные улики: фотографии, записку, салфетку от Ирины с предупреждением, пуговицу с нотой. Он смотрел на них и пытался сложить из них мелодию — но выходил лишь диссонанс.

Вера навещала его. Она уже не казалась испуганной, скорее — замкнутой, ушедшей в себя. Она сидела напротив, пила чай и молчала, а Лео рассказывал ей о том, что удалось выяснить. О чёрном лаке. О сломанных посмертно пальцах. О пуговице. Вера слушала, не перебивая, и только однажды спросила:

— Ты думаешь, это Эдгар?

— Не знаю, — честно ответил Лео. — Он слишком умён, чтобы оставлять такие следы. Но, возможно, он и не один.

— Что ты имеешь в виду?

— Есть кто-то, кто направляет его. Или кого направляет он. Кроу? Саватеев? Или кто-то, о ком мы даже не подозреваем.

Вера поставила чашку на стол и подняла на него глаза.

— Я должна тебе кое-что сказать, Лео. О моём отце. И о той ночи.

Лео насторожился.

— Говори.

Она помолчала, собираясь с силами.

— Отец вёл дневник. Я нашла его после похорон. Он писал о том, что скрипка выбрала всех девятерых, и что каждый должен умереть в свой черёд. Но он также писал, что есть способ остановить это.

— Какой?

— Нужно сыграть до-диез идеально на той самой скрипке, Aconitum. Тогда круг разорвётся, и души освободятся. Но для этого нужен человек, который не фальшивил в ту ночь.

Лео замер.

— Но все фальшивили. Все, кто был в кругу.

— Кроме одного, — Вера посмотрела ему прямо в глаза. — Кроме тебя.

Он не поверил. Он помнил, как стоял в том кругу, как его смычок дрожал, как он боялся, что сам возьмёт неверную ноту. Но Вера была серьёзна.

— Отец писал, что ты единственный, кто сыграл чисто. Надя сфальшивила нарочно, чтобы спасти тебя, потому что Кроу угрожал убить тебя, если она сыграет правильно. Остальные поддались страху. А ты — нет. Поэтому девятый — не ты. Ты — ключ.

Лео долго молчал, переваривая услышанное. Потом встал, подошёл к окну. Дождь снова лил, и город за стеклом расплывался, как акварель.

— Если это правда, — произнёс он, не оборачиваясь, — то я должен найти Aconitum. И сыграть на ней. Но я не могу играть. Моя рука...

— Ты сможешь, — тихо сказала Вера. — Я помогу.

Она подошла к нему, взяла за руку. Её пальцы были тёплыми, живыми.

— Мы найдём скрипку. И остановим это. Вместе.

Лео посмотрел на неё и впервые за долгое время почувствовал, что не один.

Но где-то в глубине дома, в темноте подвала, снова зазвучала фальшивая до-диез. И она была ближе, чем казалось.