Глава 5. Похороны

День похорон выдался серым, промозглым, с низким небом, которое давило на плечи, как мокрая шинель. Лео стоял у входа на Смоленское кладбище, засунув руки в карманы старого чёрного пальто, и смотрел, как к церкви подъезжают машины, как из них выходят люди в тёмном, как они жмутся под зонтами, стараясь не смотреть друг на друга. Дождь моросил с самого утра — мелкий, настойчивый, пропитывающий всё вокруг запахом сырой земли и увядших цветов. Лео не взял зонт. Ему было всё равно.

Он не хотел приходить. Ещё вчера вечером, после допроса у следователя, он думал, что останется дома, запрет дверь и просидит весь день, глядя в потолок. Но утром проснулся с мыслью, что должен быть здесь. Не из уважения к покойному — к Малевичу он не испытывал ни уважения, ни скорби. А потому что чувствовал: именно здесь, среди этих людей, он сможет увидеть то, что упустил на месте преступления. Смерть собирает вокруг себя живых, и в их лицах, жестах, словах порой открывается больше, чем в любых уликах.

Он приехал за полчаса до начала, встал в стороне от входа, у старой кирпичной стены, и наблюдал. Люди всё прибывали. В основном пожилые, респектабельные — бывшие коллеги, музыканты, преподаватели консерватории. Они тихо переговаривались, качали головами, вздыхали. Некоторые плакали, но сдержанно, как принято на похоронах людей, которых не любили, но уважали. Лео всматривался в их лица, пытаясь найти среди них тех, кто мог бы стоять за убийством. Но видел лишь обычную, знакомую ему породу людей — тех, кто всю жизнь провёл в мире музыки и так и не научился жить вне её.

Первой, кого он узнал издалека, была Ирина Блэк. Она вышла из тёмной «Волги», поправила чёрную шляпку с вуалью и медленно двинулась к церкви, опираясь на руку немолодого спутника. Её лицо было бледным, почти восковым, а губы крепко сжаты. Лео знал Ирину много лет — когда-то они вместе играли в оркестре, до того как она ушла преподавать. Она всегда была холодной, надменной, но теперь в её походке появилось что-то иное — не скорбь, а страх. Лео заметил, как она оглядывается по сторонам, как будто боится, что кто-то следит за ней. И это был первый звоночек.

Потом он увидел Дмитрия Орлова. Коллекционер антикварных скрипок, щёголь, вечно окружённый свитой льстецов, сегодня выглядел потерянным. Он шёл один, без зонта, и седые волосы его потемнели от дождя. Его глаза блуждали по толпе, и в них не было ни горя, ни тревоги — только какая-то лихорадочная сосредоточенность, будто он высчитывал что-то в уме. Лео вспомнил, что Орлов был одним из тех, кто подписал клятву молчания после смерти Нади. И теперь, глядя на него, он понял: этот человек тоже ждал. Ждал, когда придёт его очередь.

Третьим был маэстро Кроу. Он появился не из машины, а как будто из ниоткуда — просто возник у ворот, опираясь на трость, и замер, подняв лицо к дождю. На нём была старая фетровая шляпа, надвинутая на лоб, и тёмные очки, скрывавшие слепые глаза. Люди расступались перед ним, как перед призраком. Некоторые кланялись, но он не отвечал. Он стоял, и казалось, что дождь обходит его стороной. Лео почувствовал, как внутри что-то сжалось. Кроу знал больше всех. И он пришёл. Значит, это важно.

Вера Лебедева появилась позже всех. Она вышла из такси, одетая в чёрное пальто, слишком лёгкое для такой погоды, и её лицо было бледным, как у человека, который не спал несколько ночей. Она не пошла к церкви сразу — остановилась у входа, огляделась, и Лео заметил, как её взгляд на мгновение задержался на нём. В её глазах не было удивления. Только усталость. И что-то ещё — то ли упрёк, то ли мольба. Лео отвёл взгляд.

Церковь была старой, с облупившимися фресками и запахом ладана, который смешивался с сыростью. Гроб стоял в центре, закрытый, как это часто бывает после насильственной смерти. Вокруг него горели свечи, и их дрожащий свет отражался в тёмном дереве, заставляя его казаться живым. Лео вошёл последним, встал у дальней стены, откуда было видно всех. Он не молился. Он наблюдал.

Служба шла недолго. Священник читал глухо, монотонно, и слова его тонули в шорохе дождя за стенами. Лео слушал не слова, а звуки: как скрипит старый пол под ногами прихожан, как вздыхает Ирина, как Орлов нервно перебирает чётки, которые держит в руках. Каждый звук был нотой, и вместе они складывались в странную, тревожную симфонию. Лео чувствовал себя дирижёром, который слышит фальшь в оркестре, но не может понять, откуда она исходит.

Во время прощания он подошёл к гробу. Лицо Малевича было скрыто белой тканью — по традиции, после того как тело пострадало при вскрытии. Лео не стал смотреть. Он лишь коснулся рукой края гроба, холодного и гладкого, и прошептал одно слово: «Прости». Он сам не знал, за что просит прощения. Может быть, за то, что не спас его дочь. Может быть, за то, что не остановил всё это пятьдесят лет назад. А может быть, за то, что в глубине души испытывал к этому человеку не ненависть, а жалость.

Когда он отошёл, к нему подошла Вера. Она встала рядом, не глядя на него, и произнесла тихо, одними губами:

— Вы тоже чувствуете, что он здесь?

Лео не сразу понял, о ком она. Потом проследил её взгляд и увидел Эдгара Тейта. Официант из филармонии стоял у входа в церковь, в тёмном костюме, который сидел на нём как чужой. Он не входил внутрь — просто стоял на пороге, скрестив руки, и смотрел. Его лицо было спокойным, почти безмятежным, но в этом спокойствии было что-то пугающее. Лео заметил, что пальцы его правой руки слегка подрагивают, будто он в уме играет какую-то мелодию.

— Что он здесь делает? — прошептал Лео.

— Он знал отца, — ответила Вера, и в её голосе прозвучала горечь. — И он пришёл посмотреть, как его закапывают.

Лео хотел подойти к Эдгару, но что-то его остановило. Возможно, присутствие Кроу, который стоял у самого амвона и, казалось, смотрел на Эдгара сквозь свои тёмные очки. Или, может быть, собственное чутьё подсказывало, что сейчас не время для конфронтации. Похороны — не место для допросов. Но он запомнил этот взгляд Эдгара — взгляд человека, который знает больше, чем говорит.

После отпевания процессия двинулась к могиле. Дождь усилился, и земля под ногами превратилась в жидкую грязь. Люди шли медленно, скользя по размокшей траве, и их чёрные фигуры на фоне серого неба выглядели как тени, сошедшие в подземный мир. Лео держался позади, рядом с Марком, который появился в середине церемонии, тихо, как всегда. Они не разговаривали — просто шли рядом, и это молчание было красноречивее любых слов.

Могила была вырыта у старой каменной ограды, под раскидистым клёном, с которого капала вода. Гроб опустили в яму, и священник бросил первую горсть земли. Комья ударились о крышку с глухим стуком, и этот звук эхом разнёсся по кладбищу. Вера стояла у изголовья, сжимая в руке одинокий белый цветок — не аконит, а простую хризантему. Она не плакала, но её лицо было таким бледным, что казалось прозрачным. Лео подошёл к ней и встал рядом, не говоря ни слова.

— Вы верите в проклятия? — спросила она тихо, когда гроб уже был засыпан.

— Раньше нет, — ответил Лео. — Теперь не знаю.

— Отец верил. Он боялся этого дня всю жизнь. И вот он наступил.

Она опустила цветок на могилу и медленно повернулась к Лео.

— Я знаю, кто вы, — сказала она. — Я знаю, что вы были там, в семьдесят пятом. И я знаю, что вы ищете убийцу.

— Откуда? — спросил Лео, стараясь, чтобы голос не дрожал.

— Мне сказал один человек. Сказал, что вы придёте, на похороны и что вы будете, задавать вопросы. И что вам не стоит доверять.

— Кто?

Вера помолчала, глядя на мокрую землю.

— Эдгар Тейт.

Лео почувствовал, как холод проникает под пальто. Он оглянулся, но Эдгара уже не было видно. Только Кроу стоял у ворот кладбища, как тёмный страж, и его трость медленно постукивала по асфальту.

— Что ещё он сказал? — спросил Лео, поворачиваясь к Вере.

— Сказал, что убийца — не человек. Что это музыка. И что вы поймёте, когда наступит сорок седьмой такт.

Вера отвела взгляд, и по её щеке скатилась слеза, смешанная с дождём. Лео не знал, верить ей или нет. Но одно он понимал точно: эта девушка — не просто дочь жертвы. Она — часть игры, в которой ему отведена роль.

Поминальный обед проходил в банкетном зале бывшего Дома культуры, неподалёку от кладбища. Люди сидели за длинными столами, ели молча, чокались не глядя. Лео сел в углу, у окна, и ковырял вилкой в тарелке, не чувствуя вкуса. Марк сел напротив, поставил перед ним стакан с водкой.

— Выпей, — сказал он. — Полегчает.

— Не хочу.

— Надо.

Лео взял стакан, но пить не стал. Он смотрел на людей, и его мозг, привыкший за годы работы к анализу, отмечал детали. Кто как сидит, кто с кем говорит, кто на кого смотрит. Ирина Блэк сидела у окна, в окружении двух преподавательниц, и её лицо было неподвижным, как маска. Орлов стоял у стола с закусками, наливал себе коньяк, и его рука дрожала. Вера сидела в центре, между какими-то дальними родственниками, и смотрела в одну точку. Эдгара не было. Кроу тоже.

Через полчаса к Лео подошёл один из гостей — высокий, сутулый старик с жёлтым лицом и слезящимися глазами. Он был похож на бывшего музыканта: длинные пальцы, сгорбленная спина. Лео узнал его — это был Владимир Семёнович, вторая скрипка из того самого оркестра, где когда-то играли они с Малевичем.

— Грей, — произнёс старик, присаживаясь рядом. — Давно не виделись. Жаль, что по такому поводу.

— Жаль, — согласился Лео.

Владимир Семёнович помолчал, потом наклонился ближе и заговорил вполголоса:

— Ты ведь знаешь, что это не самоубийство. И я знаю. И она знает. — Он кивнул в сторону Ирины. — И Орлов. Все знают. Но молчат. Как тогда.

— Тогда вы тоже молчали, — сказал Лео жёстко.

Старик усмехнулся, показав жёлтые зубы.

— А что нам оставалось? Мы испугались. Думали, что скрипка заберёт нас всех, если расскажем. А она всё равно забирает. Только медленнее. По одному.

Он замолчал, глядя в свой стакан.

— Малевич был первым, — продолжил он. — Кто следующий? Ты? Я? Или, может, Кроу? Он-то знает всё, но молчит, как могила. Хотя какая ему могила — он и так уже мертвец.

Лео почувствовал, как внутри поднимается раздражение.

— Почему вы не пошли в полицию? — спросил он. — Почему не рассказали правду?

— Какую правду? — старик усмехнулся. — Что нас преследует призрак скрипки? Что мы прокляты за то, что сфальшивили пятьдесят лет назад? Нас бы в сумасшедший дом отправили. А так — хотя бы умираем с достоинством.

Он поднялся, опираясь на спинку стула.

— Береги себя, Грей. И держись подальше от Эдгара Тейта. Он из тех, кто слышит музыку даже в гробу.

И ушёл, оставив после себя запах старого табака и страха.

Лео долго сидел, глядя на дождь за окном. Потом встал, нашёл Марка и сказал:

— Мне нужно поговорить с Ириной Блэк. Прямо сейчас.

Марк кивнул, и они направились к ней через зал. Но когда подошли, её стул был уже пуст. Ирина исчезла, оставив на столе недопитый бокал вина и скомканную салфетку, на которой, как показалось Лео, было что-то написано. Он развернул её и увидел несколько торопливых слов:

«Не ищите меня. И не верьте никому».

Лео смял салфетку и сунул в карман. Он понял, что похороны Малевича — не конец. Это только начало.

Когда они вышли на улицу, дождь уже стихал, но небо оставалось свинцовым. У ворот кладбища, под старым фонарём, стоял Эдгар Тейт. Он смотрел на Лео и улыбался.