Глава 4. Отпечаток

Ночь Лео провёл без сна. Он сидел в кресле, не раздеваясь, и смотрел на дверь, словно ждал, что она вот-вот откроется. В руке он сжимал высушенный аконит, тот самый, что подобрал у арки. Лепестки крошились, оставляя на ладони синевато-фиолетовую пыль. Он не смывал её. Она казалась единственным доказательством того, что вчерашняя встреча не была галлюцинацией.

Телефон зазвонил в семь утра. Лео снял трубку после первого гудка.

— Говори, — сказал он вместо приветствия.

— Ты не спал, — констатировал Марк. — Я тоже. У меня результаты.

Лео выпрямился. Сердце застучало глухо, как барабан перед казнью.

— Давай.

— Отпечаток твой, Лео. Сто процентов совпадение. Никаких сомнений.

— Я знаю, — выдохнул Лео. — Но я не был там.

— Подожди, — Марк помолчал. — Есть кое-что ещё. На отпечатке, поверх папиллярных линий, эксперты нашли микрочастицы чёрного лака. Того самого, что используют для реставрации старых скрипок. Но это не всё. Частицы попали на стекло после того, как ты оставил отпечаток. Понимаешь? Кто-то прижал твой палец к осколку, когда на руке уже был этот лак. Или осколок лежал в месте, где лаком покрывали что-то.

Лео закрыл глаза. Перед внутренним взором всплыл образ: чёрное дерево, инкрустация аконитом, тёмный лак, блестящий под светом ламп. «Aconitum». Та самая скрипка.

— Лак с «Aconitum», — прошептал он.

— Что?

— Ничего. Продолжай.

— Далее. Я пробил твоё алиби. В среду вечером, когда, предположительно, Малевич был убит, ты, по твоим словам, был дома. Я проверил камеры на твоём подъезде. Они не работали уже неделю. Но нашёлся сосед, старик с пятого этажа. Он выгуливал собаку около одиннадцати вечера и видел, как из подъезда вышел мужчина твоего роста, в тёмном пальто. Лицо он не разглядел, но походка... походка, говорит, была твоя. Он окликнул, но ты не обернулся.

Внутри у Лео похолодело. Он не помнил. Он помнил только сон на диване и утреннюю головную боль.

— Это мог быть, кто угодно, — произнёс он, но голос прозвучал неубедительно.

— Мог, — согласился Марк. — Но есть ещё кое-что. Твой мобильный телефон в ту ночь был выключен. А в журнале вызовов, когда он включился утром, был пропущенный звонок от... угадай, от кого.

— От Малевича, — тихо сказал Лео.

— Нет. От Эдгара Тейта.

Лео вскочил с кресла. Аконит выпал из руки и рассыпался по полу. Эдгар Тейт. Официант с пальцами скрипача. Он звонил ему в ту самую ночь.

— Зачем? — выдохнул Лео.

— Я не знаю. Но вот что я ещё раскопал. Эдгар Тейт действительно учился у Кроу. В 1974–1975 годах. Был невероятно одарённым, прочили будущее великого солиста. Но в апреле 1975-го его отчислили. Официально — за срыв конкурса, неофициально — за то, что он влез в какую-то тайную запись, на которую его не звали. Лео, он был там. В ночь, когда записывали Чакону. Он сидел в зале, спрятавшись на балконе. Он слышал всё.

Лео опустился обратно в кресло. Руки дрожали. Эдгар был свидетелем. Он знал о фальши Нади. Знал о проклятии. Знал о клятве молчания. И теперь он звонил Лео в ночь убийства Малевича.

— Ты понимаешь, что это значит? — спросил Марк.

— Он хочет, чтобы я думал, что схожу с ума, — медленно произнёс Лео. — Он оставил мой отпечаток, подбросил лак, позвонил. Он манипулирует мной. Но зачем?

— Может, он хочет подставить тебя?

— Нет. Если бы хотел, отпечаток уже был бы в полиции. Он оставил его так, чтобы нашёл я. Он играет со мной.

— Лео, — Марк понизил голос. — Будь осторожен. Этот парень опасен. Я запросил его досье. Он несколько лет назад проходил свидетелем по делу об исчезновении скрипача из оркестра. Дело закрыли, но в показаниях он упоминал какую-то «идеальную ноту». И ещё. У него нашли тетрадь с записями. Всю «Чакону» переписал от руки. Сказал, что это для тренировки памяти.

— Я видел эту тетрадь, — перебил Лео. — Я был у него дома. Вчера, после филармонии. Я не сдержался и залез в его квартиру. Она была открыта.

— Что ты там нашёл?

Лео помолчал, вспоминая. Маленькая квартира на Садовой, пахнущая пылью и канифолью. Стены увешаны афишами старых концертов. На столе — та самая тетрадь, исписанная ровным каллиграфическим почерком. Каждая страница — один такт Чаконы, и в каждом такте до-диез зачёркнута так яростно, что бумага местами прорвана. А рядом, на полке, стояла фотография в рамке: девять скрипачей 1975 года. Среди них — Надя, юная, с испуганными глазами. И в углу снимка, едва различимый, — силуэт Эдгара на балконе.

— Я нашёл подтверждение, что он там был, — сказал Лео. — И ещё я нашёл аконит. Целый пучок в вазе на подоконнике. Свежий.

— Чёрт, — выругался Марк. — Тогда он точно замешан. Но алиби? Он был на смене в филармонии в ночь убийства Малевича. Я проверял. Двое коллег подтверждают.

— А в ночь убийства Ирины Блэк? — спросил Лео. — Она мертва уже двадцать восемь дней. Или ты не в курсе?

— Ирина Блэк мертва? — голос Марка дрогнул. — Ты уверен? По сводкам, она пропала. Я не связывал.

— Она на сцене Большого зала, — холодно произнёс Лео. — Смычок в сердце. Пальцы сломаны посмертно. Аконит в руке. Конверт с посланием. Я был там. Полиция не хочет это связывать, но я видел. Это второе убийство.

Марк замолчал. Лео слышал, как он дышит — тяжело, сбивчиво.

— Ты должен был сказать мне, — наконец выдавил Марк.

— Я говорю сейчас. И есть третья жертва. Дмитрий Орлов. Он мёртв, Марк. Я узнал это сегодня утром из новостей. Сердце пробито смычком, сейф открыт, пропала скрипка. Все трое — из той записи. Все трое фальшивили в до-диез. И следующая жертва, по моим подсчётам, — Вера Лебедева. Или я.

В трубке повисла пауза. Лео представил, как Марк трёт переносицу — его привычный жест, когда он пытается уложить в голове нечто невозможное.

— Что ты предлагаешь? — спросил Марк.

— Пока не знаю. Но я еду к Кроу. Он знает больше, чем говорит. Возможно, он единственный, кто может объяснить, что происходит с моей памятью.

— Я с тобой.

— Нет. Оставайся на связи. Если я не выйду на тебя через два часа, вызывай подкрепление.

Лео отключился, бросил телефон в карман и направился к двери. В зеркале в прихожей он мельком увидел своё лицо: осунувшееся, с тёмными кругами под глазами, с седыми волосами, прилипшими ко лбу. Он выглядел как человек, который давно не принадлежит себе.

Перед выходом он задержался. Что-то было не так. Он оглянулся. На тумбе у двери лежал листок бумаги, которого не было раньше. Лео поднял его. На белом фоне — одна строка, выведенная чёрными чернилами:

«Ты уже приходил сюда, Лео. В ту ночь. Ты стоял над Малевичем и смотрел, как он умирает. И тебе нравилось».

Бумага дрожала в его руке. Ни подписи. Ни следа. Ни шума. Как она здесь оказалась?

Лео выглянул в глазок. Лестничная площадка была пуста. Он рванул дверь и выскочил на лестницу. Тишина. Только капли дождя стучали по крыше.

Он бросил взгляд вниз, в пролёт. Между перилами, на полу первого этажа, лежал свежий цветок аконита. Лео сбежал вниз. Цветок был мокрым, будто только что сорван. Рядом, на стене, кто-то выцарапал ножом: «До-диез».

Лео вытер лицо ладонью. Пальцы пахли чернилами и ещё чем-то — сладковатым, ядовитым. Он посмотрел на руку. Под ногтями — тёмно-синяя пыльца.

Та самая, что осталась от аконита.

Но он не прикасался к цветку после того, как рассыпал его дома. Или... прикасался?

Сознание поплыло. Перед глазами вспыхнули обрывки: тёмная комната, блеск зеркала, чьи-то пальцы на его запястье, низкий голос, напевающий Чакону. И его собственные руки, сжимающие смычок.

Он отшатнулся, ударился спиной о стену. Сердце колотилось, как безумное.

Он достал телефон и набрал Марка.

— Марк, — прохрипел он. — Я, кажется, вспомнил. Я был там. Я был в студии. Я держал смычок.

— Что?!

— Не знаю. Но это правда. Я убил его. Или... почти убил. Я помню кровь. И чей-то смех. Эдгар. Он был рядом. Он смотрел.

В трубке что-то треснуло. Потом голос Марка, испуганный, торопливый:

— Лео, не двигайся. Я выезжаю. Не вздумай ничего делать. Понял? Мы разберёмся.

Но Лео уже не слушал. Он смотрел на свои руки, покрытые синей пыльцой, и видел в них руки убийцы.

Сверху, с лестничной клетки, донёсся звук — тихий, мелодичный, как будто кто-то провёл смычком по открытой струне.

До-диез.

Лео поднял голову. На площадке второго этажа, облокотившись на перила, стоял Эдгар Тейт. В руке он держал маленькую скрипку, детскую, но звук исходил именно от неё.

— Ты вспомнил, — произнёс Эдгар спокойно. — Это хорошо. Значит, ты готов.

— К чему? — выдавил Лео.

— К девятому, — ответил Эдгар и улыбнулся своей страшной улыбкой. — Твоя дочь фальшивила. Ты научил её. Теперь ты сам станешь последней нотой. И тогда музыка закончится. Навсегда.

Он поднял смычок и медленно, очень медленно, провёл по струне. Звук разнёсся по подъезду, вибрируя в стенах, в полу, в груди Лео.

И в этом звуке Лео услышал голос Нади.

Она звала его.