Глава 3. Студия Малевича

Лео не спал всю ночь. Он сидел у окна в своей квартире, смотрел, как дождь размывает город, и пытался собрать разрозненные куски памяти в единую картину. Прошлая неделя, вечер среды. Где он был? Он помнил, как заваривал чай. Помнил, как листал старую газету. Помнил, как провалился в сон на диване. А потом — пустота. Тьма, из которой он вышел уже утром, с болью в висках и странным привкусом металла во рту.

Теперь его отпечаток на месте убийства. Невозможно.

Он повторял это слово, как мантру, но оно теряло силу. Невозможно — это слово не для этого города, не для этой истории. Слишком много невозможного уже произошло за последние пятьдесят лет.

На рассвете он встал, налил себе холодной воды из-под крана и позвонил Марку. Тот не ответил — видимо, спал после ночной смены. Лео оставил короткое сообщение: «Мне нужно снова попасть в студию. Сегодня. Скажи дежурному, чтобы пустили».

Ответ пришёл через час. Марк написал: «Ладно. Но без фокусов. Там всё ещё опечатано, но я договорюсь. Будь к десяти».

В десять Лео уже стоял у знакомой двери. Дежурный — молодой, с воспалёнными глазами — молча снял печать и отворил замок. Лео вошёл один.

Квартира встретила его тишиной и запахом застарелой крови, смешанным с сыростью. Он не стал сразу включать свет — прошёл в комнату, где всё ещё стояло кресло с тёмным пятном на обивке. Тело увезли, но обстановка осталась нетронутой. Осколки зеркала лежали горкой у стены, помеченные номерами. Шкатулка стояла на столе, закрытая. Лео подошёл и приподнял крышку.

Мелодия не заиграла. Механизм замер окончательно. Он вынул шкатулку из-под чехла и перевернул её. На дне, выгравированные тонкой вязью, виднелись буквы: Aconitum. Лео провёл пальцем по надписи. Значит, шкатулка принадлежала той самой скрипке. Или её владельцу.

Кто-то оставил её здесь намеренно. Как послание. Как метку.

Он аккуратно поставил шкатулку обратно и огляделся. На столе, рядом с нотными листами, лежала коробка из-под конфет, перевязанная чёрной лентой. Вчера её не было — или он не заметил. Лео открыл коробку. Внутри, на бархатной подкладке, лежал высушенный цветок аконита и записка, свёрнутая вчетверо.

Он развернул бумагу. Почерк — ровный, каллиграфический, почти гравюрный. Строки были выведены чёрными чернилами, без единой помарки:

«Ты взял до-диез. Ты слышал, как она вздохнула. Ты промолчал. Теперь она молчит в тебе. Но скоро запоёт. Восьмая уже не споёт. Девятая — споёт. И тогда всё кончится. Или начнётся».

Под текстом стояла нота — до-диез, выведенная на нотном стане, но перечёркнутая крест-накрест. И ниже, мелкими буквами: «Скоро увидимся, Лео Грей».

Лео перечитал записку трижды. Пальцы похолодели. Он не знал этого почерка, но в нём было что-то знакомое — ритм, музыкальность, как будто слова складывались в мелодию, которую он слышал раньше. До-диез. Опять эта нота. Та самая, из-за которой погибла Надя.

Он сунул записку в карман, стараясь не повредить бумагу. Потом подошёл к окну. Во дворе, за мокрыми деревьями, мелькнула тень. Лео замер. Кто-то стоял у арки, ведущей в переулок, и смотрел на его окно. Лео не мог разглядеть лица — только фигуру в тёмном плаще и блеск очков. Человек не двигался. Лео прижался к стеклу, пытаясь вглядеться. Прошло несколько секунд. Потом тень отступила в глубину арки и исчезла.

Лео рванул к двери, сбежал по лестнице, выскочил во двор. Никого. Только дождь и мокрые листья. Он обернулся, сканируя пространство. На асфальте, там, где только что стоял незнакомец, лежал цветок аконита — свежий, с каплями воды на лепестках. Лео наклонился, поднял его. Стебель был срезан ножом, косо, с явной ненавистью.

Он выпрямился и огляделся в последний раз. На стене дома кто-то выцарапал мелом цифру «9». Или это было пятно от дождя? Лео не стал проверять. Он знал, что это не случайность.

Вечером он сидел в маленьком кафе напротив филармонии, заказал кофе и смотрел на вход. Он вспомнил вчерашнего официанта на панихиде по Малевичу — высокого, с бледным лицом и длинными, необычайно гибкими пальцами. Тот подал бокал с вином, и Лео тогда ещё машинально отметил: у этого человека руки скрипача, а не официанта. Слишком длинные, слишком точные, с идеальными подушечками пальцев, как будто созданные для струн.

И ещё — он смотрел на Лео. Не вскользь, не вежливо, а прямо, с выражением, которое Лео не мог забыть. Холодным, оценивающим, как хирург перед операцией.

Тогда Лео не придал этому значения. Теперь — придал.

Он допил кофе и вошёл в филармонию через служебный вход. Запах старого бархата и канифоли ударил в ноздри, и на миг его накрыло воспоминание: сцена, девять скрипачей, тёмный зал, лицо Нади, искажённое ужасом. Он тряхнул головой, отгоняя видение.

В служебном коридоре было пусто. Лео двинулся к буфету, где, по его расчётам, мог работать тот официант. За дверью слышался звон посуды. Он заглянул.

За стойкой, спиной к нему, стоял человек в белой рубашке и чёрном фартуке. Он нарезал лимоны, и нож в его руке двигался с пугающей точностью — каждый ломтик ложился ровно, миллиметр к миллиметру. Лео кашлянул. Официант обернулся.

Это был он.

Тот самый, с панихиды. Бледное лицо, тёмные глаза, волосы зачёсаны назад. Руки — да, теперь Лео видел их ясно: длинные пальцы, сухие, с выступающими суставами, ногти коротко острижены, но ухожены. На указательном пальце правой руки — тонкий шрам, похожий на след от струны. Такие руки не подают тарелки. Такие руки играют.

— Добрый вечер, — произнёс официант. Голос его был тихим, ровным, как нота, взятая пиццикато. — Вы что-то хотели?

— Кофе, — сказал Лео, не сводя с него взгляда. — Чёрный, без сахара.

Официант кивнул и повернулся к кофемашине. Двигался он плавно, бесшумно, как будто скользил над полом. Лео заметил, что на его запястье, чуть выше манжеты, выглядывает край татуировки — что-то тёмное, похожее на стебель с цветком. Аконит.

— Вы работали вчера на поминках Малевича? — спросил Лео.

Официант не поднял головы.

— Да. Обслуживал гостей.

— Вы знали его?

Пауза. Затем:

— Нет. Я знал его дочь. Немного.

— Веру?

Официант налил кофе в чашку, поставил на стойку. Только теперь он поднял глаза, и Лео увидел в них отражение собственного лица, искажённое, как в кривом зеркале.

— Да, Веру. Она хороший человек. Жаль, что её отец оказался... фальшивым.

Он выделил последнее слово, и Лео почувствовал, как по спине пробежал холод.

— Что вы имеете в виду?

Официант улыбнулся. Улыбка вышла странной — одними губами, без участия глаз.

— Только то, что сказал. Музыка не прощает фальши. А люди — тем более.

Он вытер руки полотенцем и бросил его на стойку. Потом наклонился вперёд, опершись ладонями о мрамор, и добавил почти шёпотом:

— Вы ведь тоже это знаете, Лео Грей. Вы же были там. В семьдесят пятом.

Воздух в комнате сгустился. Лео не мог пошевелиться. Слова официанта ударили, как пощёчина. Откуда он знает? Откуда?

— Кто вы? — выдавил Лео.

Официант выпрямился, взял чашку с кофе и подвинул её к краю стойки.

— Меня зовут Эдгар Тейт, — сказал он. — Я здесь работаю. А раньше — учился у маэстро Кроу. Правда, недолго. Меня отчислили за излишнюю... одержимость.

Он снова улыбнулся, на этот раз шире, и Лео увидел, что зубы у него слишком ровные, слишком белые, как клавиши рояля.

— Приятного кофе, — произнёс Эдгар и, повернувшись, вышел через боковую дверь.

Лео остался один. Кофе остывал, но он не притронулся. В голове звенело: Эдгар Тейт. Ученик Кроу. Знает о семьдесят пятом. Татуировка аконита. Пальцы скрипача.

Он достал телефон и набрал Марка.

— Марк, мне нужна информация. Эдгар Тейт. Официант в филармонии. Проверь всё: биографию, учёбу, связи. И... ещё одно. В студии Малевича я нашёл записку. Почерк — каллиграфический. Похоже на руку музыканта. Может, этот Тейт.

— С чего ты взял? — спросил Марк.

— У него руки, — ответил Лео. — Я такие видел только у профессионалов. И он знает то, что знают только девять человек.

Марк помолчал.

— Ладно, пробью. А ты будь осторожен. Если этот парень как-то связан с убийством, не лезь к нему один.

— Поздно, — усмехнулся Лео. — Уже познакомились.

Он отключился и выглянул в окно кафе. На другой стороне улицы, у входа в филармонию, стоял Эдгар Тейт. Он смотрел прямо на Лео сквозь стекло, и на его лице всё ещё была та странная улыбка. Потом он поднял руку и медленно, очень медленно, провёл указательным пальцем поперёк горла.

Лео не отвёл взгляда. Он сжал в кармане высушенный аконит, который подобрал у арки, и почувствовал, как ядовитый сок впитывается в кожу. Или это просто дождь.

Эдгар развернулся и растворился в темноте переулка. А Лео остался стоять, чувствуя, как внутри нарастает низкий гул — тот самый, из 1975 года. Гул, который издавала скрипка «Aconitum» перед смертью Нади.

Он понял: игра началась. И на этот раз он не имеет права сфальшивить.

Но где-то в глубине сознания тихий голос прошептал: «А что, если ты уже сфальшивил? Пятьдесят лет назад. И теперь скрипка просто ждёт, когда ты заплатишь долг».

Ветер бросил в окно горсть дождевых капель. Они разбились о стекло, как осколки зеркала.

Ночь молчала.

Но музыка не спала.