Глава 6. Обрыв

Пролог: Марина Ларина

«...Последние капли вопьются в песок. Последний закат догоняет восток. Последние вздохи последней любви.

Последнее небо летит на куски...»

– Послушай, он не монстр! – его баритон сорвался на крик и в нем плескалась неподдельная боль. – Ты просто не хочешь его понять!

Но Марина просто молчала. Каждое слово было гвоздем в крышку её терпения. Они стояли в прихожей, и девушка уже чувствовала холодную дверную ручку своей спиной.

Побег. Всегда побег.

– Ну да. Конечно, – её голос прозвучал плоско, выхолощенно. Она повернулась, демонстративно медленно. Шаг. Другой. Третий. Не оглядываясь. Лестница, улица, такси... Проносятся дома и деревья…

В зеркале заднего вида на секунду мелькнуло её отражение. Зелёные глаза, которые друзья называли «кошачьими», сейчас были сухими и злыми. Золотистые волосы, обычно уложенные в аккуратную причёску, растрепались и падали на лицо. Двадцать пять лет, филологическое образование, красный диплом, работа в небольшом издательстве – и эти дурацкие отношения, которые тянулись уже три года и давно превратились в болото.

Она вынула телефон, нашла его номер и, не раздумывая, нажала «заблокировать». Мелочь, конечно. Но символично.

Девушка занималась йогой по утрам, любила поэзию Серебряного века и могла часами рассматривать репродукции Ван Гога. Подруги считали её утончённой, даже немного не от мира сего. Но внутри жил стержень, о котором мало кто догадывался. В школе она два года ходила на фехтование, и тренер говорил, что у Марины Лариной «врождённое чувство клинка». Потом институт, работа, отношения – и всё... шпага осталась пылиться в шкафу, а времени стало так мало, что даже удивительно, что оно когда-то вообще было. Иногда ей снилось, что она все еще держит клинок в руках, и этот сон приносил странное, почти забытое чувство силы...

Подъезд её дома. Шорох ключа в замке

Вот и финал.

Не драматичный, не кинематографичный. Просто тихий, бытовой обрыв. Конец эпохи, вехи, дня... Выбирай любое. Она знала, что теперь не станет прежней. Никогда. Обратной дороги нет.

Квартира встретила её гробовой тишиной. Знакомая, уютная, а теперь ещё и невыносимая. Марина включила свет и огляделась. Книжные стеллажи во всю стену, любимое кресло у окна, на подоконнике – герань, которую она вырастила из маленького росточка. Всё это было её, выстраданным, созданным с любовью... И всё это казалось таким бутафорским. Картонными стенами, за которыми – ничего стоящего. Сплошная, удушающая фальшь. И вся эта мерзость, словно спеленавший младенца кокон, постоянно крутился вокруг неё.

«Возьму ножницы и разрежу этот кокон», – промелькнуло в её голове.

Не метафорически.

В ванной было слишком ярко. Слепящий свет отражался в кафеле, в хромированных кранах, в зеркале, где она старалась не встречаться с собственным взглядом. На полке, среди баночек с кремами, лежали обычные ножницы – те же, которыми она подрезала кончики волос. Такие безобидные. Такие страшные сейчас.

Рука сама потянулась к полке. Не думала. Не решала. Просто действовала.

Теплая вода окатила тело, но не смыла внутренний холод. Марина смотрела, как струйки стекают по рукам, и вдруг... они стали красными. Алым вихрем, расходящимся по воде. Кровь? Её кровь? Кажется, да.

Она не чувствовала боли – только удивление. Как всё просто. Одно движение – и всё заканчивается. Никаких больше иллюзий, никакой фальши. Только красное на белом.

Но в тот миг, когда лезвие ещё раз коснулось кожи, что-то остановило её. Не страх – она уже перешагнула через него. Не надежда – её не осталось. Что-то другое. Чужое, настойчивое. Словно кто-то сжал её запястье с неожиданной силой, не давая довести дело до конца.

Ножницы с глухим стуком упали на кафель. Где-то далеко, словно из другого измерения, доносился хриплый вопль из динамика телефона. Певец рассказывал, что стал свободен, словно птица в небесах и забыл что значит страх.

– Дура! – чей-то голос, приглушенный и злой, пробился сквозь шум в ушах.

Удар!

Не физический, а внутренний. Обвал. И затем – абсолютная, беспросветная тьма.

...Марина проснулась от скрипа собственных зубов и жуткого озноба. Сердце колотилось, выбивая дробь паники.

Снова этот кошмар! Уже который раз!

Комната была залита серым утренним светом. На тумбочке – раскрытая книжка «451° по Фаренгейту», раскрытая прямо на странице где пожарные жгли книги. Сейчас она казалась насмешкой.

Руки сами потянулись к запястьям. Движение, отточенное за последние недели. Но ничего – просто гладкая, целая кожа. Ни шрамов, ни ран. Только память о боли, острой и настоящей.

Она села и обхватила колени руками. За окном – серый рассвет. А в голове – чей-то голос. Мужской, хриплый, но незнакомый. И всё же… знакомый?

«Это просто сон», – сказала она себе.

Её тело было гибким, тренированным – йога и редкие пробежки в парке давали о себе знать. Но внутри – пустота. Бесконечные кошмары, эти дурацкие ножницы... Что это? Предупреждение?

Эти кошмары начались после той встречи в метро. Девушка бежала по эскалатору, опаздывая на работу и буквально влетела в него – в тщедушного старика в странном одеянии. Он едва не упал, и она его подхватила за локоть. Извинилась.

Старик поднял на неё глаза. Глубокие, старые, словно видевшие не один век. И в них не было ни благодарности, ни раздражения. Был... интерес. Он посмотрел на неё так, будто видел насквозь – боль, запутанную жизнь, какие-то скрытые способности. Он будто заглянул в её душу и прочел что-то в ней.

– Жди, – выдохнул он, и его пальцы на мгновение сжались на её запястье с неожиданной для его возраста силой. – Уже скоро.

И растворился в толпе.

С тех пор каждую ночь – новый вариант конца. Она режет вены, стреляется, задыхается, падает с высоты... Всегда видит свою кровь. Всегда чувствует тот самый последний удар. И всегда просыпается невредимой, с диким стуком сердца и холодным потом на коже. Словно кто-то проверяет её.

– Хватит. Сходить. С ума! – громко сказала девушка, чтобы разбавить тишину комнаты. Звук получился фальшивым, бутафорским, как и все вокруг.

Марина встала, подошла к окну. За стеклом серый город жил своей серой жизнью. Где-то там люди спешили на работу, пили кофе, смеялись. А она здесь, с этими снами, с этой непонятной тоской. И с этим странным ощущением, что она должна что-то вспомнить. Что-то важное. Может быть, ту самую силу, которую чувствовала, держа в руках шпагу?

Чашка кофе тоже не принесла утешения, лишь подчеркнула дрожь в руках. Марина выскользнула из квартиры, стараясь двигаться быстро, решительно. Но когда поворачивала ключ в замке, рука предательски дрожала. Не от страха. От предчувствия. От осознания, что та ночная тьма рано или поздно перестанет быть сном.

Она спустилась в метро, влилась в поток людей. Никто не обращал на неё внимания. Обычная девушка, спешащая по делам. Если бы они знали, что творится у неё внутри. Если бы знали, что там воют кошки и живет чувство – будто стоишь на краю обрыва и вот-вот сделаешь шаг в пустоту...

Но казалось, что именно в этой пустоте, её кто-то ждал. Она не знала, кто. Не знала, зачем. Но чувство было таким отчётливым, что она почти различала его очертания.

Эскалатор нёс её вверх, к выходу. Город встречал её шумом и светом. А она вдруг подумала: может, та женщина из кошмаров, которая хотела умереть, – это не она. Может, это просто тень, которую нужно отбросить, чтобы наконец увидеть настоящее.

Марина улыбнулась своим мыслям. И шагнула вперёд, в серую толпу, туда, где ждал её тот самый обрыв. Или спасение.

Глава 7. Приговор

Я не знаю, кто жив, а кто мертв, Я не сплю - наблюдая кошмар, Вроде скатится, с глаза слеза,

И потушит, душевный пожар...

Андрей не знал, зачем зашёл в эту кофейню. Просто ноги принесли. В последние дни он вообще плохо контролировал свои перемещения – пил, бродил по городу, снова пил. Деньги таяли, будущее было туманным, а прошлое – слишком обременяющим грузом.

Он сидел за столиком у окна, рассеянно помешивая остывший кофе. За соседним столиком, в глубокой тени, сидели двое. Андрей не прислушивался специально – просто его аналитический мозг, даже в состоянии полураспада, продолжал фиксировать всё вокруг. Потом он думал: если бы не зашёл тогда, если бы не услышал – может, всё сложилось бы иначе? Но судьба уже плела свою сеть.

Шепот. Настойчивый, змеиный. Он пробивался сквозь общий гул кофейни, цепляясь за сознание.

– Он из Прежних. Тех, кто был всегда. Последний Хранитель. Смертельно усталый, но все еще опасный выродок. Повидавший все грани, битый жизнью, но по-прежнему сильный воин. Ты должен убить его...

Андрей поднял глаза. Тот, кто говорил, был стар. Очень стар. Настолько, что возраст невозможно было определить – казалось, он существовал всегда. Сухое, сморщенное лицо напоминало кору старого дерева. Глаза – чёрные, без зрачков, горящие внутренним, нечеловеческим огнём. Он был одет в тёмный пиджак-тройку, а под ним проступал черный балахон, скрывающий тело. От него исходил странный, затхлый запах – запах веков, пыли и тлена. Когда старик шевелился, казалось, что это делает не живое существо, а механизм, приводимый в движение неведомой силой.

К нему склонился молодой мужчина, слушая с покорностью и неестественным, почти трансовым вниманием.

Этот был полной противоположностью старику. Высокий, спортивного сложения, с правильными, почти красивыми чертами лица – парень с обложки глянцевого журнала. Идеальная маскировка. Но в его глазах, когда он поднимал их на старика, не было ничего человеческого. Пустота. Холодное, отстранённое любопытство учёного, готового вскрыть лягушку. Настоящий убийца – не тот, кто убивает из ненависти или жадности, а тот, для кого смерть просто работа. Или, что ещё страшнее, – потребность в порядке. Как санитар, уничтожающий вирус.

– Ты можешь это сделать, – шипел старик. – Он почти такой же, как мы. Но он – Зло. Первородное. То, что мешает миру обновиться, запустить новый цикл.

Андрей на мгновение задумался, размышляя над тем, как стало просто «заказать» человека и куда катится этот мир. Но в словах старика была какая-то иная, нечеловеческая убеждённость. Это не походило на обычный криминальный разговор – скорее на ритуал, на передачу священной миссии.

Пальцы убийцы медленно выводили по конденсату на стакане какой-то сложный узор. Движения были почти медитативными, отточенными тысячами повторений. Он не планировал убийство – он... вспоминал. Или получал инструкции на языке, недоступном обычному слуху.

Странный разговор застих. Тот, кого уговаривали, выглядел... совершенно обычно.

Старик попросил счет, сделал последний глоток кофе и поднялся. На прощание он обернулся, и вдруг чуть помедлив, добавил: – Не забудь, его имя: – Странник.

Он быстро засеменил к двери, и Андрей заметил, что ноги старика не касаются пола – он словно парил в сантиметре над поверхностью, оставляя за собой лёгкую дымку и ощущение нереальности происходящего. Никто, кроме Андрея, этого не заметил. Или не захотел заметить.

Андрей, невольный зритель, так остался сидеть, украдкой наблюдая за киллером. Палач, ассасин, наемник... Сколько имен придумало человечество для простого исполнителя. Но этот... этот был другим.

Художник в нём смотрел на палача и чувствовал странное притяжение. В этом человеке было что-то, что отзывалось в его собственной душе – та же отстранённость, тот же холодный анализ. Только если Андрей наблюдал за миром, чтобы понять его, этот парень наблюдал, чтобы... уничтожать?