— Ну-ка поглядим, ты, часом, не девочка ли переодетая? Смотри-ка, волосики белокурые, глазки голубые, ручки, ножки маленькие. Давайте проверим, господа, неужели в корпус принимают девочек?

От боли, обиды и оскорбительной фразы, а главное, от сознания того, каким способом здоровенный гардемарин будет проверять, у Дана потемнело в глазах. Он, внезапно успокоившись, прямо так, как висел, коротко размахнулся и, вкладывая всю свою силу и ярость в удар, врезал наглецу по хрящеватому носу, неожиданно оказавшемуся мягким и податливым. Врезал крепко, бить он умел, деревенская компания драться научила хорошо.

В зазвеневшей удивлённой тишине гард как-то странно хрюкнул, всхлипнул, качнулся и отпустил руку, другой зажимая хлынувшую из носа кровь. Дан упал на плиты пола, стукнувшись коленками, быстро вскочил и стремглав бросился в расположение приготовительного отделения, забыв даже про обед. Он не видел вытаращивших от удивления глаза кадет, побледневших от невозможной дерзости серых мышат, и опешивших гардемарин. Даже дежурные офицеры растерялись от неожиданности.

За закрытой дверью классной комнаты, забившись за пыльный шкаф, Дан разревелся от обиды. Мало того что все в экипаже без конца подтрунивали над малорослым мышонком, так теперь ему вообще прохода не дадут уже старшие кадеты. За драку полагались розги, это знали все. Раз уж он начал драться, то терять ему нечего. Пусть лучше будут розги, чем выставление его на потеху здоровенными гардемаринами.

Дан вытер слёзы и вдруг с ожесточением подумал, что из своего увольнения уже ни за что сюда не вернётся и непременно уговорит Отто уехать в милый, добрый Торгензем. Главное, вырваться из-за высокой кованой ограды, что окружала корпус нарядной, но непреодолимой стеной.

На вечерних классах к нему подошёл высокий, красивый темноволосый кадет, всегда стоявший в строю первым. Был он удивительно аккуратен, строг и немногословен, со всеми держался отчуждённо и невыносимо высокомерно. Его звали Лендэ, и происходил он из очень известной в Морее фамилии. Некоторые мальчики хотели бы приятельствовать с ним, ведь отцом кадету приходился знаменитый генерал Грегори Лендэ. Об этом поведал Дану вездесущий и всё знающий Тимоти Равияр, сообщив как бы между прочим, что его отец водит дружбу с генералом. Но сын графа Лендэ — страшный зазнайка и на Равияра-младшего никакого внимания не обращал. Сейчас Тим сидел рядом и грустно вздыхал, догадываясь о незавидной участи своего приятеля. И вдруг высокородный Лендэ снизошёл.

— Теперь тебе попадёт сильно, Дагон, — спокойно сказал он, — хоть ты и не виноват. Получается, ты избил гарда. Его увели в лазарет, а кровь из носа у него ручьём лилась.

Дан оторвал взгляд от столбиков с примерами, в которые смотрел почти целый час, а они всё равно никак не решались. Он ждал капитана Тилло и его бесцветного равнодушного приказа, от напряжения кружилась голова, и, как всегда от волнения, подташнивало.

— Знаю, — пробормотал Дан и сглотнул.

Он старался избавить себя от пугающей картинки, всё время стоящей перед глазами: тёмной бадейки с розгами и такой же тёмной, блестящей лавки. Он не хотел ничего обсуждать и снова принялся за арифметику. Но Лендэ не уходил и смотрел, как Дан, стараясь отвлечь себя от невесёлых мыслей, выстраивал в тетради чёткие ответы. Математика немного помогла, и тревожное ожидание притупилось, угасло.

— Послушай, — неожиданно проговорил Лендэ, удивлённо наблюдавший за действиями виновника происшествия, и присел на скамью рядышком с невезучим кадетом Дагоном. — Как это у тебя так быстро получается? Может быть, ты мне немного поможешь?

Тим ревниво стрельнул на высокомерного Лендэ плутовскими жёлтыми глазами и сердито надул губы, но ничего не сказал, ответ был за Дагоном, а тот вдруг взял и помог. Лишь бы избавиться от мучительного, бесконечного ожидания и унизительного, неотвратимого наказания. Стало приятно такое к себе внимание, а не только обидные дразнилки по поводу маленького роста и голубых глаз. А потом за ним пришёл дежурный офицер, оглядел вскочивших мальчишек и, безошибочно определив нужного, приказал идти к адмиралу. Мышата замерли, похоже, у их однокашника случились очень большие неприятности. Рыжий Равияр, испуганно округлил глаза, отчего они у него стали вертикально-овальными и совсем уже кошачьими, и приоткрыл рот.

Да, было страшно и неприятно. Не прошло и двух месяцев, а его уже накажут. К капитану Тилло Дан присмотреться успел, неминуемой кары ожидал от него или капрала Хокона и прекрасно знал, какой она будет. Но чтобы быть вызванным на приём к самому адмиралу! От столь неожиданного поворота событий стало ещё тревожнее, сильно захотелось пить, но дежурный офицер крепко держал руку на узком мальчишечьем плече. Ничего поделать нельзя, как ни крути, он разбил нос здоровенному гарду.

Бледный гардемарин тоже стоял навытяжку в кабинете у адмирала. Дан с некоторым злорадством отметил, что нос у верзилы распух, а глаз красиво заплыл, отличный удар получился. И он усмехнулся.

— Кадет первого приготовительного отделения Дагон, — чётко, но негромко, словно стесняясь, проговорил Дан.

Адмирал Виктор Массар стоял у окна со строгим видом, но не мог сдержать улыбку, когда рядом с почти шестифутовым детиной оказался настолько маленький мышонок.

— Скажите мне, кадет первого приготовительного отделения Дагон, — напуская на себя строгость, поинтересовался он и приблизился, разглядывая маленького драчуна даже с интересом, — как при вашем росте, вы умудрились сломать нос старшему гардемарину Кроненсу?

— Кулаком, — честно ответил Дан, даже не пытаясь врать и юлить, — нос был близко, господин адмирал.

— Кроненс, — спросил адмирал у верзилы, — а как ваш нос оказался на уровне кулака мышонка?

— Я его держал в воздухе за кушак, господин адмирал.

— А зачем вы в кухне держали в воздухе младшего приготовишку?

— Мы в шутку, господин адмирал.

— А оскорбляли вы его тоже в шутку? — резко спросил Виктор Массар. — Вы точно хотели знать, мальчик он или девочка? Так я вам скажу, это мальчик, его зовут Даниэль Дагон. Но судя по форме и цвету вашего носа, вы теперь и сами догадываетесь, что он мальчик. Девочки так ловко бить не умеют.

Гардемарин попунцовел и опустил голову.

— Позор, — тихо проговорил Массар. — Когда такое было, чтоб издевались над мышатами?

Оробевший от происходящего Дан осторожно оглядывал кабинет адмирала, пока его ни о чём не спрашивали. Прямо напротив входа расположились большой стол и кресло хозяина кабинета. Позади стола в простенке между массивными тёмными книжными шкафами, где поблёскивала позолота книжных корешков, Дан разглядел картину с морским пейзажем. Удивительно, в кабинете у настоящего адмирала висело не батальное полотно, а мирные морские виды, хоть и очень приятные для глаза. Был в кабинете ещё камин, а рядом с ним огромный, блестевший лаковыми боками глобус. Какая роскошь! Дан попытался разглядеть, что же на столь чудесной вещи изображено, а уже потом увидел сидящего в кресле возле холодного камина весёлого и очень крупного офицера в мундире инженерной службы. Тот довольно усмехался в густые усы и бороду и неожиданно подмигнул Дану. Дан смутился и опустил голову, принялся рассматривать узор ковра, затоптанного множеством ног. Ковёр был не новым, но довольно крепким, поскольку вытертых проплешин на нём ещё не образовалось. Дан принялся следить глазами за причудливым переплетением разной толщины коричневых и серых линий, создававших странные узоры, но при этом прислушивался к разговору. С облегчением он понял, что никакого наказания ему не будет, и излишне шумно выдохнул. Большой полковник инженерной службы снова беззвучно засмеялся, затрясся в тесном для него кресле.

— На ужине при том же стечении воспитанников вы, Кроненс, должны извиниться перед кадетом Дагоном, если не желаете получить розог. Стыд какой! — Адмирал был недоволен поведением гардемарина.

— Слушаюсь, господин адмирал, разрешите идти, — глядя строго перед собой, чётко проговорил гардемарин. Он сделал вид, что совершенно не замечает серого мышонка, с которым всего пару часов назад собирался позабавляться, но получилось всё очень неприятно.

— Идите, — махнул рукой Массар, — иди и ты, кадет, возись со своими вечерними классами.

— Слушаюсь, — тоже чётко проговорил Дан и, развернувшись немного не по-уставному, поспешил покинуть кабинет, жалея, что не смог разглядеть как следует великолепный глобус, больше его размером.

— Нет, — воскликнул сидевший в кресле офицер, когда они остались с адмиралом вдвоём, — ты погляди, что этот мышонок делает! Он же сломал нос Кроненсу! Кулаком, говорит, и не стесняется. Вот зараза!

— Я бы тоже сломал, — объяснил Массар, недовольно поморщившись. — Дежурный офицер доложил мне, что произошло. Мыслимое ли дело, вздёрнуть мальчишку, словно куклу, за кушак и приготовиться стащить штаны прилюдно. Молодец, мышонок, что не растерялся. Как бывает обманчива внешность, Филипп! Когда на стороне дурня Кроненса была сила, на стороне малявки оказалась находчивость. Я его даже наказывать не стану, хоть зануда Тилло очень настаивал и недоволен моим приказом.

— А чего же он такой маленький? — продолжил проявлять интерес полковник инженерной службы.

— Какой уж есть.

Вечером Дан осторожно показался в кухне. Он бы на ужин не пошёл, меньше всего ему хотелось внимания к себе, но пропущенный обед вызвал такой голод, что в животе урчало. За его спиной шагал рыжий Тимоти Равияр, донельзя довольный, что его маленький приятель не наказан. Тим пообещал помогать. К нему неожиданно присоединился Лендэ, возмущённый издёвкой гардемарина. Эта слабая поддержка немного успокаивала. И Дана уже ждали гардемарины, что потешались над ним в обед. Всё внутри у серого мышонка замерло, а присутствующие в корпусной кухне на ужине замолкли. Кроненс сделал шаг Дану навстречу и громко проговорил, чтобы его услышал в том числе и дежурный офицер:

— Приношу свои извинения, кадет, я был груб и неправ. Простите меня.

— Хорошо, — тихонечко ответил Дан и покраснел. — Хорошо, господин гардемарин, я вас прощаю.

Гардемарины захохотали всем отделением. Действительно, комично: шестифутовый почти офицер флота извинялся перед серым маленьким мышонком. На физиономии у Кроненса уже расплылся заметный синяк, да к тому же гардемарин заметно гнусавил. Кухня веселилась, а мышата с готовностью подвинулись за столом, уступая место герою дня. Тимоти Равияр преданно пристроился рядом с победным видом, словно всё произошедшее может относиться и к нему.

Но дразнить не перестали, более того, насмешки усилились. Дразнили несколько человек особенно вредных крысят — кадет второго приготовительного отделения. Крысята пребывали с несчастными первогодками в одних помещениях круглосуточно и имели возможность издеваться скрытно, исподтишка и постоянно. Всё время некоторые норовили Дана толкнуть, подставить ножку, обозвать девчонкой или барышней, предлагали завязать бантики или принести веер. Дан делал вид, что не слышит постоянных издёвок, и терпел, ему очень хотелось в увольнение. Нужно было вырваться из-за кованой ограды, чтобы навсегда покинуть проклятый корпус. Вся штука заключалась в том, что мышатам первые три месяца увольнение не полагалось. Никому. Совсем.

В сердце у Дана поселилась тоска. Он часто вспоминал Торгензем, его луга и водопады, и уже не считал, что жизнь у моря сказочно хороша. Он упрямо терпел, перенося усталость, голод, холод в казарме, выговоры надзирателей и придирки офицеров, терпел насмешки кадет и невкусные каши. Не выдержал он один-единственный раз. Уже в самом конце ноября, когда так близки были увольнения в город, ожидаемые всеми с нетерпением.

И снова всё произошло в кухне. К нему привязались всё те же противные второгодки. Вредные крысята уже пережили трудности, с которыми отчаянно боролись новички, и всеми способами стремились сделать и без того трудную жизнь мышат совершенно невыносимой. Самый маленький из мышат казался очень удобным объектом для насмешек, тем более что даже гарды потешались над ним однажды.

Дан убирал тарелку и стакан с недопитым чаем, когда неожиданно почувствовал сильный толчок в спину и одновременно споткнулся о поставленную ножку. Он упал и проехал на пузе по лужице из остатков чая. Стакан лопнул с хрустальным звоном, ударившись об пол. Нос упёрся в чей-то ботинок, сразу же его окружили кадеты второго отделения и принялись насмехаться. Кто-то поставил ему на спину ногу, Дан ощутил лопатками грубую подошву, крепко прижавшую к полу.

— Ах, барышня, вы упали, — гадливо проговорил кто-то нарочно мерзким писклявым голоском. — Позвольте ручку, мы поправим вам кринолины и оборки на платьице. Вы испортили причёску, какая жалость! Полежите немного, отдохните!

У Дана застучало в голове. Вывернувшись из-под ботинка, он стремительно вскочил и, забыв о всякой осторожности, со всего маха врезал обидчику по физиономии. Он умел драться и знал, куда следует бить, чтобы в потасовке выиграть. Его крепко сжатый кулак ударил обидчику снизу вверх в челюсть так, что у здоровенного второкурсника лязгнули зубы, а вторая рука, распрямившись, ткнула костяшками в глазницу и бровь. Здоровый, но глуповатый Гордон Радагаст, гордившийся своей силой среди приготовишек и бывший чуть не на голову выше маленького, щуплого Даниэля, как-то странно всхлипнул и завалился назад. Дан с силой толкнул его в грудь, довершив падение ненавистного крысёнка. Он врезал лежащему по носу и уху. Сначала оглушённый и смятый решительными и умелыми ударами обидчик как-то ослабел. Но потом всё ж пришёл в себя и ударил Дана в ответ, попав по губам и зубам, а уж после они поменялись местами.

Обозлённый Радагаст от всей души припечатывал кулачищами и по лицу, и по рукам, и по корпусу. Но Дан не сдавался. Он исхитрился и сильно поддал коленом Радагасту по спине. Тот вскочил и начал бить уже ногами лежащего на полу мышонка. В какой-то миг Дан ухватил дрожащими руками занесённую над ним ногу и резко дёрнул. Радагаст потерял равновесие, со всего маха хлопнулся на спину, ударился головой и затих. И все вокруг тоже затихли.

Дан поднялся и не столько вытер, сколько размазал рукавом кровь на лице. Всё произошло настолько быстро, что находившиеся в столовой офицеры и надзиратели даже не смогли сообразить, что к чему. А Радагаста уже поднимали подоспевшие гардемарины и старшие кадеты. Почти сразу же появились злой капрал Хокон, капитан Тилло и старший казарменный надзиратель.

— Ты, Кроненс, ещё счастливо отделался, — пошутил кто-то из гардов, поддерживая полуобморочного Радагаста. — Смотри, какой этот мелкий мышонок злющий, зверёныш просто.

Обоих драчунов увели из кухни. Шатающегося и оглушённого падением Радагаста препроводили в лазарет, а перепачканного в чае и крови Дана в караулку, где без всяких церемоний и жалости капрал Хокон отсчитал первые в кадетской жизни Даниэля Дагона розги. Но Дан не кричал и не плакал, а только вздрагивал, закусив губу и уткнувшись лицом в тёмную, мокрую от слёз блестящую доску лавки. Хоть и выпороли его, но в драке всё же победил он. Победа осталась за ним!

Он снова оказался в кабинете у адмирала, но в этот раз рассматривать прекрасный глобус у Дана не было ни сил, ни желания. Его взгляд перебирался с одной тёмно-зелёной полоски ковра на другую, а под левой ногой противно скрипела паркетная доска.

Виктор Массар драк в своём корпусе не любил и желал бы их избежать любыми способами. Драки были строжайше запрещены, но адмирал понимал, что мальчишки есть мальчишки, драчливость многих определена самой природой. Но такое видел впервые, хотя и на посту директора корпуса он пребывал только лишь три года. Сначала маленький мышонок сломал нос старшему гардемарину Кроненсу. Тот, правда, сам вёл себя недопустимо и получил по заслугам. Но сегодня этот же мышонок избил кадета второго отделения, да так, что тот попал в лазарет. И было бы что примечательного в этом первогодке. Самый маленький в корпусе и такое творит! Капитан Тилло, офицер при первом отделении, сам стоял ни жив ни мёртв в кабинете адмирала. В произошедшем была и его вина, он ослабил внимание к приготовишкам, и случилась драка. Мышонок тоже повесил голову, старался встать поровнее, но не получилось, где-то у него болело, похоже.

Массар приготовил было грозную отповедь, но увидел перед собой расхристанного, в пятнах подсохшей крови и ссадинах мальчишку и немного смягчился.

— Вы знаете, кадет, — тем не менее строго произнёс он, — что драки запрещены в корпусе?

— Да, — прошептал Дан, говорить из-за разбитой губы было больно.

— Отвечайте, как положено, — рыкнул адмирал.

— Так точно, господин адмирал, — уже громче произнёс Дан, но всё равно вышло плохо, коряво и шепеляво. Из разбитой губы снова струйкой потекла кровь, но пришлось стоять смирно и даже голову поднять на сердитого директора.

— А для воспитанника первого приготовительного отделения вы не слишком ли рьяно начали своё обучение? За что вы избили кадета Радагаста?

Дан немного подумал над формулировкой ответа, не жаловаться же в самом деле. Он хоть и мышонок, но его уже просветили, что выдавать товарищей, жаловаться офицерам и надзирателям, а тем более выдавать подробности драк и ссор — самый большой кадетский грех. Грешить против правил он не станет.

— Выпросил, вот и получил, больше не полезет, господин адмирал.

Массар усмехнулся. Конечно, кто ж ему расскажет правду. А мышонок ничего, не робкого десятка, хоть и маленький росточком.

— А про розги вы слышали?

— Кадет уже был наказан, — поспешно ответил капитан Тилло, кажется, он жалел, что назначил всего дюжину розог, следовало бы увеличить их число.

— Идите, кадет, — грустно вздохнул Массар. — Капитан, отведите его в лазарет, пусть там смажут… боевые отметины.

Когда Дан вернулся в казармы, до отбоя осталось совсем немного. Мальчики сразу же обступили невезучего приятеля и подавленно молчали. У Дагона были разбиты губы, на скуле и под глазом наливался синяк, на лбу темнели царапины. Болели сбитые костяшки пальцев, и Дан чувствовал, что где-то в боку кололо при вдохе, сидеть после наказания тоже было неудобно. Он разделся и лёг в койку, не дожидаясь команды казарменного надзирателя к отбою. Хорошо, что его койка стояла у самой стенки и можно было отвернуться к ней, замереть и поразмышлять над своими горестями. Но не тут-то было.

— А ну, встать, — раздался над ухом грозный приказ.

Он вскочил — капитан Тилло возвышался над ним.

— Кто позволил лечь до отбоя?

— Никто, я сам, я устал, — вырвалось у Дана горько. Он в самом деле устал от всех неурядиц и неприятностей сегодняшнего дня.

— Отнесите свой мундир в прачечные, — приказал Тилло, не обращая внимания на совершенно разбитого неприятностями воспитанника. — К завтрашнему утру прачки приведут его в порядок, заберёте до утренней побудки. А по возвращении извольте простоять среди казармы два часа в наказание за самовольный отход к отбою. Бегом марш.

Плохой выдался день, и ночь началась плохо. Все уже лежали в койках, а он мучился в нижнем белье посредине холодной спальни под пристальным взглядом казарменного надзирателя. Дан сильно замёрз за два часа неподвижного стояния, его била мелкая дрожь. Единственная мысль успокаивала: он победил Радагаста. Совсем паршиво стало после утреннего построения. Капитан Тилло, обходя строй и остановившись возле него, придирчиво осмотрел приведённый заботливыми женщинами-прачками мундир в порядок, оценил живописность побитой физиономии и хмыкнул:

— Хорош, ничего не скажешь. За драку воспитаннику Дагону запрещены увольнения в город ещё на месяц. Остынь немного, забияка.