– Дагон, – негромко, непривычно даже для самого себя отозвался Дан и заметил, как дрогнули у капитана бесцветные редкие брови, а на высоком загорелом лбу сложились удивлённые морщины. Офицер, не доверяя слуху, всмотрелся в бумагу и даже слегка побледнел, в его глазах мелькнул огонёк насмешки и злорадства.

– Станьте смирно, воспитанник Дагон, – резко и отрывисто скомандовал офицер. – Руки по швам, голова прямо. Так нужно стоять перед старшим по званию.

Дан вытянулся и боялся даже дохнуть.

– Следуйте за казарменным надзирателем, – не меняя тона, распорядился офицер и движением руки подозвал немолодого крупного мужчину в чёрной тужурке без погон и эполет.

Так Дан узнал, что очутился в казарме.

Ему определили самую последнюю койку, возле унылой белёной известью стены в тёмном углу. Собственно, только она и оказалась свободной, на остальных уже лежали тонкие серые одеяла и подголовники в белых чехлах. Здесь почему-то пахло пылью и мылом, а из приоткрытой дверцы грубо сработанного шкафа – сапожным воском. Потом уже Дан узнал, этот запах источали ботинки всех до единого воспитанников, он пропитал шкафы и предметы, лежащие внутри.

Казарменный надзиратель положил на его койку одеяльце, простынь и подголовник. Распахнул дверцу и с громким стуком поставил стянутую ремешком стопку книг, деревянный футляр с письменными принадлежностями, свёрток с шинелью, робой и ещё одним комплектом нательного белья. А большего воспитаннику младшего приготовительного отделения морского корпуса иметь не полагалось. Оцепенев от всего происходящего, Дан стоял напротив распахнутых вонючих недр шкафа и переводил взгляд с полки на полку, пока надзиратель не подтолкнул его в спину.

– Раскладывай свои вещи, мышонок, чего встал. Здесь прислуги нет. Койку застели, шинель на крючок повесь и пошевеливайся, через четверть часа построение на плацу.

Дан суетливо принялся за дело, чувствуя на спине любопытные взгляды других мальчиков, и справился довольно быстро. До верхней полки, куда полагалось поместить серую твёрдую фуражку, не дотянулся и пристроил её на стопку книг. С койкой он не успел, её пришлось оставить неубранной. Где-то снаружи рассыпалось стаккато армейской дудки, и другие мальчики, у которых было время освоиться, быстро побежали на улицу. Дан метнулся следом, потом спохватился и вернулся за забытой в шкафу фуражкой, а на плац прибежал самым последним, страшно взволнованный своим первым опозданием.

– Строиться следует, пока играют сигнал, – назидательно произнёс противный рыжеусый капитан, недовольно оглядывая неровную шеренгу новичков.

Он медленно двигался вдоль неё вместе с невысоким и очень сердитым немолодым капралом. Капрал молча брал за руку какого-нибудь из вновь поступивших в корпус и переставлял, и вскоре все мальчики стояли строго по росту. Дан, к своему ужасу, оказался самым низким и остался последним в строю. Если первый в шеренге доставал относительно невысокому капитану до плеча, то Дан смотрел офицеру куда-то в живот. Капитан остановился напротив малявки и насмешливо поглядел сверху вниз на серую тулью небольшой фуражки. Капрал даже растерянно закряхтел, предвкушая долгую возню с подобной мелюзгой, и засомневался:

– Разве ему исполнилось десять лет, господин капитан, уж больно маленький какой-то?

Капитан ничего не ответил капралу, отошёл на несколько шагов назад, полюбовался стоящими по ранжиру мальчиками. На лицах у всех без исключения присутствовали волнение и даже испуг. Бесцветным, скучным голосом капитан долго перечислял основные правила распорядка, поведения и устава, обязательные к выполнению. Он также не преминул рассказать о наказании, которое ждёт любого за нарушение этих самых правил. Офицер никуда не спешил и проговаривал слова с чувством и расстановкой, делал многозначительные паузы и любовался смятением, всё чётче проступавшем на побледневших физиономиях новых воспитанников корпуса.

Капитана звали Себастьян Тилло, его назначили офицером-воспитателем при младшем приготовительном отделении. Он довольно давно служил в корпусе, был на отличном счету и оставался вполне доволен собою и своим жалованием. А мальчишки – они всегда мальчишки. Как привести в надлежащий порядок самые буйные головы, Себастьян Тилло отлично знал и умел. С капралом Хоконом они давно образовали эффективный союз, дружили и понимали друг друга прекрасно, имели одинаковые взгляды на жизнь и одинаковые жёсткие требования. Старшие кадеты и даже гардемарины не завидовали воспитанникам, которые попадали под опеку этих двоих.

Но мальчишки, стоявшие перед ним сейчас, ни о чём не догадывались, были полны почтения и страха. Собственно, этого и добивался Тилло, он завершил долгую речь, выдержав подопечных под командой «смирно» почти три четверти часа. Он оставил несчастных приготовишек с капралом Хоконом заниматься строевой подготовкой, тренировать воинское приветствие, чёткие развороты и перестроения. Заниматься этим полагалось со следующего дня, но, чтобы добиться быстрого отхода к отбою, Тилло прибег к такой незамысловатой процедуре. Перед самым отбоем он обошёл все койки в казарме и выговорил тем, кто их неопрятно прибрал. Маленькому Дагону за вовсе не убранную постель досталось особенно сильно. Мальчики, оказавшиеся по соседству, испуганно вздрагивали, когда Тилло неприязненно цедил слова. На особенное отношение к себе носитель звучной фамилии мог не рассчитывать.

Вечером Дан не мог ни о чём думать, болела голова, бесконечно щипало в носу от подступавших слёз и обиды. Чёрствость и равнодушие старших, убогость обстановки и череда бесконечных запретов давили на него, привыкшего к воле и свободе. Он лежал в койке под тоненьким одеялом, рассматривал бегущие по стене чёрные трещинки и, стиснув зубы, с отчаянием раздумывал, как бы отсюда поскорее удрать. А потом уже он обязательно уговорит Отто уехать обратно в Торгензем.

– Эй, – кто-то тихонько тронул его за плечо, – ты не спишь?

– Сплю, – сипло отозвался он. Не хотелось, чтобы этот кто-то видел его слёзы, хотя в ночном мраке уже ничего разглядеть было нельзя.

– Не ври, – снова послышался осторожный, но одновременно подбадривающий шёпот, – никто сегодня не спит, всем плохо. Вон как тебя ругал противный капитан, да ещё и наряд обещал за незаправленную койку. А когда плохо одному, надо свою беду с кем-то разделить, от этого становится легче. Давай делить со мною.

– А почему капитан говорил тебе Дагон? – дождавшись, когда Дан оторвётся от изучения трещин на стене и обратит своё внимание на него, снова поинтересовался сосед по казарме.

– Такая у меня фамилия, – вздохнул Дан. Он начал понимать, что она излишне привлекает к себе внимание. – А твоя как?

– Меня зовут Тимоти Алан Равияр, – с важной интонацией сообщил мальчишка и беззаботно рассмеялся, – но друзья могут звать меня просто Тим.

– А меня зовут Даниэль Дагон, – поспешно добавил Дан, чтобы не выглядеть нытиком и занудой.

От болтовни и правда немного полегчало, щипать в носу перестало, и мальчики продолжили шептаться. Но противный капрал, проходя по казарме, заметил их и резко рыкнул на нарушителей дисциплины. Уже утром Дан разглядел, что его ночным собеседником оказался бледный, рыжий, вихрастый мальчишка. Его вздёрнутый нос и щёки были густо обляпаны веснушками, а в светло-карих глазах поблёскивали озорные искорки. В отличие от большинства, он не был подавлен или испуган, а наоборот, излишне возбуждён и даже весел. Тимоти Равияр оказался неисправимым выдумщиком и болтуном. Его даже забавляла смена обстановки и непреодолимые, как казалось другим, трудности.

***

В корпусе их звали мышатами из-за серых мундиров, маленького роста и способности быстро прятаться в случае опасности в расположение приготовительного отделения. А «мышиной норой» называли длинное неуютное здание, расположенное позади большого и нарядного учебного корпуса. В «мышиной норе» они обитали почти постоянно. Здесь у них спальни – гулкое помещение с двумя рядами коек, кладовые со шкафчиками для одежды и учебных принадлежностей, классы, где за низкими столами они проводили значительную часть времени.

В классах пахло мелом и сухим деревом. Здесь же, в противоположном от спален конце здания, находились закрытый зал для гимнастических упражнений и просторная читальная комната. Единственное, из-за чего они покидали расположение и приданную ему территорию, – общая утренняя пробежка и строевая подготовка всё на том же плацу, а ещё приём пищи в большой кухне-столовой.

Мальчиков-приготовишек было два отделения или, как говорили здесь – экипажа. Первый экипаж – это несчастные новички, именно их и называли мышатами. А мальчики постарше, отучившиеся год, намного смелее и нахальнее, звались крысятами, хоть и носили такие же серые мундиры. Только отмучившийся в мышатах и крысятах воспитанник мог гордо именоваться кадетом или «синей обезьяной». Дан не знал, почему именно «синей обезьяной», он завидовал старшим кадетам. Они носили красивые кители, были легки и изящны в движениях, смешливы и веселы. И уж совсем небожителями считались старшие юноши, переведённые в гардемарины – гарды. На них даже смотреть было страшно, настолько они казались великолепны в настоящей морской форме. Они перекликались низкими голосами, над верхней губой у многих темнели настоящие усики, а преподаватели и офицеры разговаривали с ними почти как с равными себе. Не то что с мышатами. Мышата ещё не люди, а робкие и невзрачные существа, ничего не умеющие бестолковые обитатели «мышиной норы». Уже неплохо, что их никто из старших хотя бы не обижал.

Ожидания обернулись обманом, мечты разрушились стремительно и болезненно. Жизнь Дана в первом приготовительном отделении оказалась трудной, однообразной и унылой. Ранний, очень ранний подъём, когда ещё не открывались глаза, а резкие звуки трубы вырывали сознание из сладких объятий сна. Он поскорее бежал на общее построение, пока не смолкла дудка. Её дополняли грубые окрики казарменных надзирателей, выстраивавших полусонных мальчиков на утреннем холоде. Чтобы на пробежке не стать посмешищем всех и вся, надо перед построением трясущимися от холода руками успеть натянуть робу. А если бежать в нижнем белье, то хохотать станут все – от мышат до гардов. Дан однажды не успел надеть робу, бежал и почти плакал от насмешек «синих обезьян» про мамочку и ночной горшок.

После пробежки по огромному, бесконечному парку хотелось упасть и снова плакать от усталости, а нельзя, дальше ждала гимнастика. После неё вернуться бы обратно в койку, но вместо этого койку полагалось застелить так, чтобы на ней не было ни единой складочки. А у него это никак не выходило. Казарменный надзиратель замечал то складку, то простынь, торчавшую из-под тощего тюфячка, то смятый подголовник. Тренировались они с этими чёртовыми койками в личное время. И ботинки вечером чистили всем экипажем, неумело и долго. В мальчишечьей группке беспрерывно раздавались печальные вздохи и порой даже всхлипы. Только к октябрю спальные места приготовишек приобрели положенный вид. Но койки – это оказались сущие пустяки.

Следовало после утреннего умывания выстроиться на плацу. Дежурный офицер, вечно ко всему придирающийся, осматривал каждую пуговку и каждый крючок на воротнике. И, не дай бог, обнаруживал непорядок. За такой серьёзный проступок полагался штрафной наряд. Потом была ещё утренняя молитва в церкви при корпусе, а противный капитан Тилло внимательно следил, и ему помогал сердитый капрал, чтобы каждый воспитанник молитву выговаривал старательно. Только после молитвы предстоял невкусный завтрак из сваренной на воде липкой каши, куска хлеба и жидкого чая. В Торгенземе Дан такого даже есть бы не стал, да ему и не подавали, баловали вкусностями. Но после утренних метаний просыпался такой аппетит, что только ложка стучала о тарелку, а каша заканчивалась очень быстро. Корпусная кухня-столовая – очень опасная территория, где все старшие, хоть и беззлобно, но бесконечно разыгрывали малышей, и надо было держать ухо востро. Лучше всего, покончив с завтраком, стремглав умчаться в «мышиную нору».

Вот теперь бы полежать… Но нет! После завтрака старшие кадеты уходили в учебный корпус, у них начинались классы, а приготовишек первого и второго отделений выстраивали на плацу. Строевую подготовку проводил капрал Хокон. В руках у него была длинная сухая палка, щелчки ею чувствительны и часты. Капрал резким движением всегда что-нибудь да подправлял – то неправильно поднятую ногу, то не так опущенную руку. Ногу нужно тянуть старательно, повороты и перестроения по команде офицера делать чётко, равнение и строй держать, мешкать нельзя. Дан даже не знал, что красиво ходить строем – целая наука, да что там наука, искусство! Он видел однажды в Тумацце, как маршировали королевские гвардейцы, ему показалось, что это просто и легко. Как же он заблуждался! Два часа строевой утром, два часа строевой вечером. После утренней строевой гудели ноги и болела от напряжения спина.

Даже хорошо, что перед обедом начинались классы. Это совсем нетрудно, для него, по крайней мере. Арифметика, чистописание, естествознание, история, языки и церковный урок. Потом бывал быстрый обед из картофельной похлёбки и всё той же каши. Но в обед давали сладкий отвар из сушёных груш и яблок. После – вечерние классы, где выполнялись задания из утренних, и надо успеть до второй строевой. И лишь после скудного ужина из стакана чая и куска рыбного или капустного, что чаще случалось, пирога, появлялось два часа личного времени. Но и его отбирали из-за небрежно застеленной утром кровати, плохо вычищенных ботинок или болтающейся пуговицы.

Пришлось всему учиться: пришивать пуговицы, чистить ботинки и убирать кровати, никуда и никогда не опаздывать, правильно отвечать на любую команду капитана. Капитан Тилло без всякого сожаления раздавал наказания-наряды за маломальскую небрежность. И вот, наконец, отбой. Дан падал в койку совершенно без сил и мыслей. Он глох и тупел от бесконечных запретов. Никак нельзя проспать, опоздать, не ответить, не застегнуть, не доесть, не отдать честь, не выполнить приказ. Нельзя, нельзя, нельзя! И плакать тем более нельзя. А так хотелось. Если же нарушить бесконечные запреты, то можно схлопотать вечерние наряды, стояние на плацу, карцер и, самое страшное, розги. Мимо небольшого караульного помещения Дан даже ходить боялся. Там он увидел две лавки и пучок розог в бадейке. Воспоминания об экзекуции в доме эрцгерцога были настолько мучительны, что он никоим образом не желал повторения боли и унижения и оказаться в караулке не желал. И он старался, старался, старался.

Иногда вечерами в длинной неуютной казарме после отбоя слышались чьи-то всхлипы, мальчики плакали от трудностей и отчаяния. В мучительные для мышонка первые три месяца одиночество остро чувствовалось каждым приготовишкой, вырванным из привычного семейного круга. Старые друзья остались в прошлой жизни, а в суровом и унылом настоящем дружеские связи пока не наладились, да и возможности для их налаживания не было. Каждый из мышат никак не мог приноровиться к строгости и армейскому быту, долго возился с самыми обычными действиями, вечно опаздывал, получал строгие выговоры и даже наряды от вездесущего капитана Тилло и противного капрала Хокона.

Почему-то капитан Тилло невзлюбил воспитанника Дагона. Первые две недели равнодушный с виду капитан просто изводил малорослого кадета бесконечными придирками, а Хокон следил, чтобы все штрафы кадет выполнял до самого конца. От этих придирок хотелось не просто кричать, а визжать самым свинским образом, но вместо этого он отвечал чётко, а после отбытия наказания докладывал об исполнении.

Нескончаемая усталость, раздражение, напряжение, непроходящий голод и страх наказания сильно вымотали Дана. Всё вокруг сделалось серым и унылым. И осень стояла серая, дождливая, таким же дождливым стало настроение. Дан рассматривал трещинки на стене и вспоминал свободу и просторы Торгензема, его луга и цветники, высокие, сверкающие снегом вершины и шум водопадов. А здесь всё серое: серое небо, серые одеяла, серые стены казармы и классной комнаты, серые плиты плаца, серая форма. Даже море приобрело свинцово-серый цвет из-за низко нависших туч. Мир, который он рисовал себе в мечтах, стремительно потускнел, а мечты рассыпались как кучка песка.

Спасение от отчаяния и одиночества пришло неожиданно, им оказался Тим. Тимоти Равияр был рыжим и кудрявым, его вечно взъерошенной голове не помогала даже короткая уставная причёска. Всё равно тугие завитки торчали в разные стороны из-под околыша фуражки. Светло-карие, цвета чайной заварки глаза, тоже казались рыжими, как у котов. Глаза рождали полный беспокойства взгляд, одновременно удивлённый, весёлый и озорной. Неунывающий весельчак Равияр заставлял Дана иногда улыбаться. Вечерами они тихонько болтали, и Дан узнал, что его сосед по койке в казарме – сын губернатора Солона. Он прожил в Солоне всю жизнь, прекрасно с городом знаком и с нетерпением ждал начала увольнений, чтобы очутиться дома. Там у него отец и матушка, а ещё у Тима есть взрослый старший брат, который недавно женился и живёт в столице. Дан немного рассказал и о себе, хотя таких ярких подробностей у него не было, и родни у него нет, он всегда один. Но великодушный Тим пришёл в неописуемый восторг, узнав, что маленький кадет в родстве с самими королями Мореи, и сразу же пригласил своего знакомца в гости.

Если бы не Тим, то первые дни в корпусе для Дана были совсем невыносимы. Впрочем, они у всех мучительны и невыносимы, но Тим храбрился, а Дан учился у своего товарища терпению и оптимизму. В благодарность за неожиданную поддержку Дан помогал Равияру с математикой. С нею у того были очень сложные отношения, она одна заставляла Тимоти Равияра печалиться и грустить. Все остальные трудности Равияр переносил с показной героической и бесшабашной усмешкой.

Остальные мальчики были не так великодушны. Каждый из них хотел выставить себя в наилучшем свете перед другими, доказать превосходство и исключительность главным образом за счёт более слабых и менее удачливых. Самый маленький кадет среди мышат – воспитанник Дагон – стал подходящим объектом для насмешек и собственного самоутверждения. Сначала его прозвали «коротышкой», а потом принялись дразнить «девочкой» и весело смеялись при этом. Маленький мышонок ненадолго сделался знаменитостью, таких низкорослых кадет в корпусе ещё не было. Хоть Дану ещё в апреле исполнилось, как и остальным мальчикам, десять лет, выглядел он сильно младше. Это было особенно заметно, когда все собирались в гулкой кухне-столовой. И здесь у Даниэля случились первые сильные неприятности.

***

Однажды Дан утратил бдительность, не успел шмыгнуть в дверной проём во время обеда и неосторожно оказался затёртым между рослыми гардами. Они окружили маленького мышонка и нарочно не позволяли пробраться к своему столу, перешучивались, взяв в плотное кольцо обмершего от страха первогодка. Наконец один из них, самый высокий и сильный, ловко прихватил маленького мышонка за кушак и высоко поднял, вызывая у всех, кто видел это, дружный смех. Пояс больно давил Дану на рёбра и живот, от этого дыхание останавливалось, вдохи сделались мучительны, но он терпел и молчал.

– Какие мелкие пошли мышата, – хохотнул здоровяк и поднёс его близко к своему лицу.

Дан покраснел, беспомощно болтал руками и ногами, с трудом дышал и готов был разреветься от обиды и унижения, вызывая новые взрывы хохота. Пряжка пояса всё сильнее давила на живот, спирало дыхание.

– Ну-ка поглядим, ты, часом, не девочка ли переодетая? Смотри-ка, волосики белокурые, глазки голубые, ручки, ножки маленькие. Давайте проверим, господа, неужели в корпус принимают девочек?