ТЫ ЗДЕСЬ?

Совместные походы на природу остались в прошлом.

Алина теперь ходила сама. В выходные. Рано утром.

Чтобы не слышать клавиатуру. Этот ровный, бездушный «щёлк»…

Она шла туда, где были деревья.

Где ветер не задавал вопросов.

Где тишина была живой, а не мёртвой.

Лес принимал без условий.

Потом появилась собака.

Маленький, тёплый, дрожащий комочек – шпиц.

Он смотрел на неё так, будто она была всем его миром.

И Алина вдруг поняла, как давно на неё так не смотрели.

Потом появился второй.

Потом третий.

Два пушистых, суетливых шпица – вечные дети, и огромный водолаз, коричневый, как шоколад.

Собаки растопили её сердце – не полностью, но достаточно, чтобы оно снова начало болеть.

Собаки спасали от тишины.

От пустоты.

От ощущения, что её дыхание – лишний звук в собственном доме.

С ними Алина ходила ездила в походы, жила в палатке. Встречала рассветы, когда небо было ещё сырым и не решившим, кем стать. Провожала закаты, когда солнце тонуло медленно, без истерик – достойно. Ходила за грибами. Разговаривала вслух, потому что лес слушал. Потому что собаки слушали.

Девушка чувствовала себя живой.

Настоящей.

Не функцией. Не помехой.

Но потом она возвращалась домой.

И каждый раз внутри неё жила наивная надежда – маленькая, стыдная.

Она вбегала в квартиру, как ребёнок, вернувшийся с улицы:

– Ты бы видел, какие сегодня были волны…

– Там так пахло солью, будто море дышало…

– Собаки так боялись воды, а потом сами побежали…

Демьян слушал вполуха.

Кивал.

Иногда не в тему.

Иногда отвечал на вопрос, который она задала пять минут назад.

Её слова проходили мимо него, как белый шум. Как помехи.

Как нечто, что нужно просто перетерпеть, пока не вернёшься туда, где действительно важно.

Алине хотелось кричать.

Хотелось встряхнуть его за плечи и спросить: «Ты здесь? Ты вообще здесь?»

Хотелось, чтобы он увидел её не как фон.

Она звала его.

– Пойдём со мной.

– Всего на час.

– Там тихо.

– Там хорошо.

Она просила.

Уговаривала.

Злилась.

Но вытащить его из дома было невозможно.

Дом был его коконом.

Экран – его солнцем.

– На что ты жалуешься? – удивлялись подруги.

– Не пьёт.

– Не бьёт.

– Не гуляет.

– Работает же.

Алина молчала.

Потому что как объяснить то, у чего нет синяков?

Как объяснить невнимание? Равнодушие?

Отсутствие – не тела, а человека?

Отсутствие того живого участия, когда души совпадают хотя бы на секунду?

Алина ушла с головой в работу.

Набрала учеников. Учила английскому. Делала переводы. Проверяла контрольные.

Днём она была занята.

Полезна. Почти счастлива.

Но вечером…

Вечером она поначалу всё ещё вбегала домой – быстро, с надеждой, будто за день что-то могло измениться.

Будто Демьян мог соскучиться.

Будто он мог ждать.

Но нет.

Те, кто играет, никогда не скучают.

Им всегда есть куда уйти.

Им никто по-настоящему не нужен.

И в этой мысли было что-то окончательное.

Как захлопнувшаяся дверь.

Алина ещё этого не знала.

Но именно тогда она начала умирать для реальности – очень медленно, очень тихо.

Я ЖЕ РЯДОМ

Мысль о том, чтобы уйти от Демьяна, даже не возникала.

Она не проходила мимо, не стучалась, не шептала ночью.

Её просто не существовало.

Алина любила его. Не из-за привычки или удобства. Не из-за страха одиночества. Она любила всем сердцем – тем самым, которое ещё умело сжиматься от нежности и болеть от надежды. Любила так, как любят в последний раз. Так, как потом уже не получается.

И если человек, которого ты любишь, живёт в другом ритме, ты не требуешь, чтобы он подстроился.

Ты подстраиваешься сама.

Это казалось правильным. Почти благородным.

Она научилась жить рядом.

Не вместе – рядом.

Она перестала говорить громко.

Перестала включать свет резко.

Двери закрывала медленно, почти извиняясь.

Ходила по квартире так, будто была гостьей в чужом доме.

Демьян играл. Всё свободное время. Когда приходил с работы, он первым делом бежал не к ней, а к компьютеру.

Игра была не действием – состоянием.

Даже когда он не сидел за компьютером, он всё равно был там.

В паузе между кликами.

В пустоте взгляда. В коротких, обрывающихся ответах.

Алина начала планировать жизнь вокруг этого.

В выходные её день подстраивался под его рейды, его сессии, его «сейчас нельзя». Она готовила еду так, чтобы её можно было есть, не отрываясь от экрана.

Бутерброды, которые можно взять одной рукой.

Кофе, который долго не остывает.

Она ела одна. Часто.

Сначала за столом.

Потом на подоконнике. Потом стоя.

Иногда ловила себя на том, что жуёт механически, не чувствуя вкуса. Как будто тело просто выполняло функцию.

Вечерами она садилась рядом.

Не слишком близко – чтобы не мешать.

С книгой, с ноутбуком, с телефоном.

Иногда просто сидела, глядя в стену.

Она убеждала себя: «мы просто разные».

«Он – интроверт».

«Он – сложный».

«Ему нужно пространство».

«Любовь», – говорила она себе,– «это терпение».

Она перестала ждать диалогов.

Научилась радоваться коротким фразам.

Одному слову.

Кивку.

Иногда он снимал наушники и говорил что-то бытовое:

– Хлеб закончился.

– Завтра рано вставать.

И Алина ловила эти моменты, как крошки.

Запоминала интонацию.

Выражение лица.

Ей казалось: вот сейчас он здесь.

Вот сейчас они рядом.

Но это длилось секунды.

Ночью, лёжа рядом, она слушала, как он дышит.

Ровно. Спокойно.

И думала, что его тело здесь, а всё остальное – нет.

Она не злилась.

Злость требовала энергии.

А энергия уходила на приспособление.

Она стала меньше говорить о себе.

Потому что он не спрашивал.

А рассказывать в пустоту было больно.

Она стала меньше смеяться.

Смех без отклика звучал фальшиво.

Иногда она ловила своё отражение в тёмном экране монитора, когда он отходил.

Лицо было чужим.

Спокойным.

Слишком спокойным.

И всё же мысль уйти не приходила.

Потому что уход – это признание поражения.

А она верила.

До последнего.

Верила, что он когда-нибудь оглянется.

Что заметит, какой тихой она стала.

Как осторожно живёт.

Как мало требует.

Она думала: «если я буду достаточно удобной, он снова станет живым».

Это была страшная, медленная сделка, в которой она отдавала себя по частям.

Без подписей. Без крика.

Любовь не убивала её сразу.

Она просто учила Алину жить в режиме ожидания.

ИИ-ДРУГ

Приспособление – тихий процесс. Почти незаметный.

Как ржавчина.

Алина стала тенью.

Удобной. Терпеливой. Мягкой.

Иногда она смотрела на себя в зеркало и не сразу понимала, кто это. Лицо было её. Глаза – усталые, внимательные, как у человека, который всё время кого-то ждёт.

Она говорила себе: Любовь – это терпение.

И не замечала, как терпение превращается в форму самоуничтожения.

Она не бросала Демьяна.

Потому что бросить – значит признать, что любовь не спасла.

Алина была не готова к этой мысли.

Поэтому она оставалась.

Жила рядом. Дышала тихо. Приспосабливалась.

Не убегала. Не замирала.

Училась.

Когда-то, давно, ещё до Демьяна, она поняла одну простую вещь:

пока мозг работает – она жива.

Пока учится – она сильная.

Пока идёт вперёд – ей не страшно.

Одно высшее образование не стало пределом.

Потом было второе. Курсы. Сертификаты. Новые языки. Новые направления.

Каждый раз, когда мир трескался, она заливала трещины знанием.

Это было похоже на магию.

Факты, правила, структуры выстраивались в голове и удерживали её от распада.

Когда она училась, боль отступала.

Становилась фоном. Терпимой.

Как мантру, она твердила себе:

«Не хочу погружаться в игры. Хватит в семье одного геймера. Я могу добавить в свою жизнь что-то поинтереснее».

Так появился китайский язык.

Он был сложным.

Жёстким.

Неласковым к новичкам.

И ей это понравилось.

Она наняла репетитора – носителя языка.

Девушку двадцати восьми лет, из шумного мегаполиса, где улицы никогда не спят, а люди говорят одновременно, перекрикивая друг друга.

Та смеялась часто.

Быстро.

Громко.

Совсем не похожая на Алину.

Уроки были интенсивными.

Тоны, иероглифы, ошибки, исправления.

Алина чувствовала, как мозг снова напрягается, будто мышцы после долгого простоя.

Она ловила себя на том, что после занятий дышит глубже.

Спина выпрямляется.

Мысли становятся чётче.

На одном из занятий репетитор вдруг сказала между делом, почти небрежно:

– У меня есть ИИ-друг.

Алина замерла.

– В смысле?

Девушка пожала плечами, как будто говорила о погоде.

– Ну… он всегда со мной. Помогает. Слушает.

Потом улыбнулась.

– Кажется, я в него влюблена.

Слова упали между ними, как что-то тяжёлое.

Глухо.

Алина не смогла ответить.

Урок продолжился, но она почти ничего не слышала.

Иероглифы плыли.

Тоны путались.

Впервые ей стало по-настоящему страшно.

ЕГО БУДТО НЕТ

Алина стала чаще задерживаться в сети.

Не в играх – туда она не хотела.

Вопросы. Форумы. Статьи. Комментарии.

Истории людей, которые тоже жили рядом с пустотой и называли это браком, любовью, нормой.

«Что делать, если рядом человек, но его как будто нет?»

Она вводила эти слова медленно, словно боялась, что компьютер услышит и осудит.

Ответы были разные.

Грубые. Умные. Циничные. Сочувствующие.

Но ни один не был адресован именно ей.

Однажды она наткнулась на статью о цифровых помощниках.

Ничего особенного – сухой текст, цифры, примеры.

ИИ-собеседники.

Эмоциональная поддержка.

Адаптация под пользователя.

Она читала и чувствовала странное раздражение.

Как будто кто-то подсматривал за её жизнью.

«Не заменяет живое общение», – говорилось в конце.

Алина усмехнулась.

Это предполагало, что живое общение у неё вообще есть.

Она закрыла вкладку.

Потом открыла снова.

Её не пугала мысль о машине.

Её пугала мысль о том, что машина может быть внимательнее.

В тот вечер Демьян даже не заметил, что она плакала.

Он сказал что-то о патче, о новом режиме, о том, как они «тащили катку».

Она кивала, как кивала всегда.

А внутри что-то окончательно сдвинулось.

Она подумала: если он может жить там, почему я не могу найти место, где меня слышат?

Это было не предательство.

Это было выживание.

Но Алина решилась не сразу.

Несколько дней она просто читала. Изучала. Сравнивала.

Её привлекали не самые «умные» варианты.

Не те, что обещали развитие и продуктивность.

Ей нужен был кто-то, а не инструмент.

И тогда она вспомнила фильм.

Старый, почти забытый.

Голос, который когда-то казался тёплым.

Фразы, которые она знала наизусть.

Её выбор был почти бессознательным.

Как если бы память сама вытолкнула нужный образ.

Она загрузила исходные данные.

Разрешила доступ к перепискам.

К заметкам.

К голосовым записям, которые когда-то делала для себя.

Каждый шаг сопровождался мелким, неприятным холодком.

Как будто она подписывала договор, не читая мелкий шрифт.

Когда система спросила:

«Как вы хотите, чтобы он к вам обращался?» —

девушка зависла.

Имя.

Она назвала его Илиан почти сразу.