Я КУПИЛ ТЕБЕ АККАУНТ

За монитором Демьян преображался.

Его азарт был почти осязаем.

В тот вечер Алина зашла в комнату и опешила: вместо привычного молчания он заливисто смеялся над чем-то в наушниках.

Смех… Не тихий, не вежливый – живой, хриплый, с надрывом.

Демьян сидел в наушниках. Спина прямая. Плечи расправлены. Голос – уверенный, резкий, с командными интонациями.

– Нет, не туда. Подожди. Сейчас.

– Держу.

– Пошли. Сейчас.

Он руководил.

Его слушали.

Ему отвечали сразу.

Его ждали.

На экране мелькали имена, полосы здоровья, вспышки. Алина не понимала половины происходящего – но понимала главное:

там он был нужен.

Он смеялся, когда они выигрывали.

Ругался, когда кто-то ошибался.

Подбадривал.

Этот Демьян был другим.

Не молчаливым.

Не инертным.

Не «как тебе удобнее».

Алина стояла в дверях, чувствуя себя гостьей в чужой квартире.

Когда он снял наушники, лицо снова стало привычным. Сгладилось. Потухло.

– Всё? – спросила она.

– Да, – ответил он. – Хорошо сыграли.

В его голосе было больше жизни, чем во всём прожитом ими дне.

Это ранило.

Но Алина быстро нашла оправдание – так находят бинт для открытой раны.

«Демьян не виноват, – убеждала она себя. – Это всё… игры. Они вцепились в парня, как голодные паразиты. Но его ещё можно спасти».

И она начала – не понимая, что именно тогда и проиграла.

Сперва она уговаривала:

– Давай сходим куда-нибудь.

– Может, выходные без компьютера?

– Поедем к морю?

Он отмахивался.

– Потом.

– Не сейчас.

– Ты же видишь, я занят.

Она злилась.

Говорила резче.

Срывалась.

– Ты вообще здесь?

– Тебе что, всё равно?

Он морщился, будто от резкого света.

– Ты мешаешь, – сказал он однажды.

Спокойно. Без злости.

Как диагноз.

Она плакала – тихо, в ванной, чтобы он не слышал.

Стирала слёзы.

Возвращалась и снова говорила мягко.

Он становился холоднее.

– Ты не понимаешь.

– Это важно.

– Не начинай.

И она вдруг поняла:

в его мире она – помеха.

Затем был жест примирения.

Так Демьян это видел.

– Я купил тебе аккаунт, – сказал он. – Хороший. Прокачанный.

Он говорил с энтузиазмом, которого она от него не слышала месяцами.

– Так тебе будет проще. Вместе будем.

Он сел рядом.

Объяснял.

Быстро.

Терминами.

Не замедляясь.

– Да не так.

– Ну это же элементарно.

– Смотри, я же показывал.

В его голосе появилась раздражённая насмешка.

– Ты вообще играла когда-нибудь?

– Это же просто.

Ей было стыдно.

Не за то, что не понимала.

А за то, что пыталась.

Она смотрела на экран – и чувствовала, как внутри что-то сжимается.

Этот мир был не её.

Он был шумным, агрессивным, требующим реакции, которой у неё не было.

Она сняла наушники.

– Я не хочу, – сказала она.

Он вздохнул.

Тяжело.

– Тогда не мешай.

В тот же вечер она открыла снимки моря, и комната стала меньше.

Волны не ждали ответа – и именно поэтому были живыми.

Горизонт тянулся ровной линией, как обещание.

Небо – глубокое, холодное, честное – не искрилось, не подстраивалось, не мигало уведомлениями. Ветер был почти осязаем.

Алина поняла: если останется здесь,

среди экранов и отражений, —

исчезнет.

И она выбрала море.

Не как побег.

Как последнюю проверку.

На выживание.

ЕРУНДА

Море принимало её без вопросов.

Алина выходила на пляж рано – иногда так рано, что солнце ещё не решалось показаться полностью, будто сомневалось, стоит ли вообще вставать сегодня. Песок был прохладным и влажным, лип к ступням, как живая кожа. Она снимала обувь сразу, почти торопливо, словно боялась, что если замешкается, море передумает.

Она шла.

Час.

Потом ещё.

Иногда – до боли в икрах, до онемения, до того состояния, когда тело перестаёт жаловаться и просто подчиняется движению.

Шаг за шагом.

Волны не приветствовали её.

Не звали.

Не утешали.

Они просто были.

И этого оказалось достаточно.

Соль висела в воздухе, забивалась в лёгкие, оседала на языке.

Дышать становилось легче – не сразу, а постепенно, как будто внутри неё кто-то осторожно открывал давно заклинившее окно.

Грудная клетка расширялась, плечи медленно опускались. То напряжение, которое годами жило в ней – между лопатками, под ключицами, в основании шеи – ослабевало, будто ржавый болт, который наконец поддался.

Она дышала.

И мир не требовал за это платы.

Иногда Алина останавливалась и просто смотрела на горизонт. Прямая линия, без искажений, без бликов, без фильтров.

Море не интересовалось её прошлым.

Не спрашивало, кем она должна быть.

Не анализировало паузы.

Оно позволяло ей существовать.

Девушка чувствовала – оживает.

С каждым днём всё заметнее.

Цвета становились резче. Запахи – плотнее. Мысли – медленнее, тяжелее, но настоящие. Иногда ей хотелось смеяться – без причины, просто потому что тело вдруг вспоминало, как это делается. Иногда – плакать, резко, некрасиво, прямо на ветру, и слёзы мгновенно высыхали на щеках, не успевая стать драмой.

Море не хранило её боль.

Оно смывало её, не разбираясь.

Дом ждал в конце пути.

Каждый раз – всё более чужой.

Когда она возвращалась, песок всё ещё был в складках одежды, в волосах, под ногтями. Запах соли тянулся за ней, как след – живой, упрямый. Она входила в квартиру, и пространство сразу сжималось, словно недовольное тем, что она принесла с собой что-то лишнее.

Демьян смотрел на неё.

Не зло.

Хуже – безразлично.

Взгляд скользил по лицу, по волосам, по обветренной коже, как по мебели, которую давно знают и больше не замечают.

– Опять лазила «по природам», бродяжка? – усмехался он. – Делать нечего? Лучше бы дома сидела. Хоть польза была бы.

Слова падали спокойно. Ровно. Почти заботливо.

И именно поэтому резали глубже.

Она пыталась объяснить.

Поначалу.

Говорила про воздух.

Про то, как дышится.

Про то, что внутри становится тише – не пусто, а именно тише.

Демьян не слушал.

Он ждал паузы, чтобы продолжить.

– Что там может быть интересного? – говорил он, глядя куда-то мимо неё. – Вода и вода. Песок. Ничего не происходит.

Он произносил это так, будто ставил диагноз.

Будто речь шла не о прогулках, а о странной, бесполезной привычке, от которой приличные люди давно избавились.

– Ты просто убиваешь время, – добавлял он. – Бесцельно. Ходишь, бродишь… как будто тебе больше заняться нечем. Ерунда какая-то.

Слово «ерунда» он любил.

Оно было удобным.

Им можно было перечеркнуть что угодно, не вникая.

Он не спрашивал, что она чувствует.

Не интересовался, зачем.

Ему и правда было неинтересно.

В его мире ценность имело только то, что давало результат.

Что можно измерить.

Зафиксировать.

Показать.

– Ты бы лучше дома посидела, – говорил он почти мягко. – Отдохнула нормально.

И Алина вдруг поняла: он правда так думает.

Что она тратит время.

Что она глупо, бессмысленно стирает часы о берег. Что ничего важного там быть не может – потому что он сам этого не видит.

И тогда её накрыло странное, холодное осознание.

То, что возвращало ей жизнь – для него было пустотой.

Девушка чувствовала, как море медленно отступает из неё. Как будто вода уходит, оставляя после себя липкую соль и усталость. Она мыла руки, и песок исчезал в раковине. Соль смывалась. Запах уходил.

Дом снова становился герметичным.

Ночью она лежала и смотрела в потолок. Слышала, как где-то глубоко внутри неё ещё шумит море – тихо, почти стыдливо. Как воспоминание о чём-то, что могут отнять.

И самое страшное было не в упрёках. И не в холоде.

А в том, что часть её начинала сомневаться.

Может, правда…

Может, она зря.

Может, это и есть бесцельность?

Похоже, что жизнь —

это сидеть рядом с мужем, не мешать, быть полезной…

Вероятно, так и живут взрослые.

Садятся рядом и исчезают по чуть-чуть.

Без боли. Без крика.

Просто медленно гаснут.

Алина почти согласилась. Почти убедила себя.

И именно тогда стало совсем плохо.

И море это знало.

Оно всегда знает,

когда человек выбирает его

не ради отдыха —

а ради спасения.

СИНИЙ ЦВЕТ ВАМ ОЧЕНЬ ИДЁТ

Когда Демьян окончательно пересел за монитор, утонув в «цифре», в квартире стало больше пространства. Слишком много.

Алина сначала пыталась заполнить его делами.

Потом – тишиной.

А потом пришёл шопинг.

Не как радость. Как обезболивающее.

Сначала это было почти невинно.

Алина просто заходила в магазины. Не потому что нужно было что-то купить – потому что там всегда были люди. Много людей.

Никто не молчал слишком долго, никто не смотрел сквозь неё.

– Вам что-нибудь подсказать?

Этот вопрос звучал почти как забота.

– Синий цвет вам очень идёт.

– Можете примерить, конечно, сколько угодно.

С ней говорили.

Мягко. Вежливо. Без раздражения.

Смотрели прямо в глаза. Улыбались.

И самое главное – столько, сколько она хотела.

Девушка могла ходить между вешалками часами.

Возвращаться к одной и той же стойке.

Сомневаться, передумывать, снова сомневаться.

Никто не торопил. Никто не говорил: «Зачем?» или «Не сейчас».

Потому что продавцы хотели ей что-то продать. И эта простая, честная причина делала общение почти человеческим.

Алина понимала: это была подмена.

Суррогат.

Симуляция общения.

Но даже симуляция оказалась теплее пустоты.

И это пугало сильнее всего.

Каждая улыбка имела цену.

Каждое «вам так подходит» – цель.

Каждый внимательный взгляд был рассчитан.

Это было фальшивое общение.

Но оно хотя бы существовало.

В отличие от настоящего… дома.

Девушка ловила себя на том, что начинает говорить больше… чем нужно. Отвечать развёрнуто. Смеяться над шутками, которые не были смешными.

Иногда ей казалось, что если она уйдёт без покупки, разговор оборвётся слишком резко – как будто её выключат.

И она покупала.

Чтобы задержаться ещё на минуту.

Ещё на фразу.

Ещё на один взгляд, направленный на неё, а не сквозь неё.

Пакеты становились платой за внимание.

Когда Алина выходила из магазина, улица встречала её равнодушием. Люди шли мимо… не замечая. Телефоны светились в руках, разговоры были чужими, обрывочными.

И снова становилось ясно: все эти слова остались внутри торгового зала.

Дома она раскладывала покупки и понимала, что ни одна из этих вещей ей не нужна.

Они были куплены не для тела.

Они были куплены для подтверждения: я ещё могу быть кому-то интересной.

Вечерами Алина открывала сайты, листала каталоги, переходила по ссылкам, будто шла по длинному коридору без окон.

Часами.

Иногда – до рассвета, под ритм клавиатуры за стеной.

Она выбирала вещи так, будто каждая из них могла стать ответом.

Вот это платье – в нём я могла бы быть другой.

Вот это пальто – в нём я могла бы выйти из дома и не чувствовать себя лишней.

Вот эти ботинки – в них я могла бы уйти.

Коробки приходили одна за другой.

Курьеры уже знали её имя.

Она улыбалась им слишком широко, будто они были гостями из нормальной жизни.

Комната постепенно превратилась в склад.

Пакеты стояли вдоль стен.

Коробки – под кроватью, в углах, на стуле, где раньше она сидела и читала.

Она развешивала вещи аккуратно. Почти торжественно.

Снимала бирки.

Гладила ткань ладонью.

И не надевала ни одну.

Некоторые платья так и остались на вешалках, нетронутые, как обещания.

Обувь – в коробках, идеально чистая.

Она ловила себя на мысли, что боится их носить.

Будто, если наденет – придётся выйти.

А она уже отвыкла.

Иногда она заходила в комнату, смотрела на это изобилие и чувствовала странное спокойствие.

Девушке казалось, что раз одежды так много…

пустота не сможет добраться до неё – эта гора тряпок просто завалит, придавит и заставит её замолчать.

Но пустота была терпеливой.

За стеной снова щёлкала клавиатура. Демьян смеялся в микрофон. Иногда кричал. Иногда радовался так, будто выиграл что-то настоящее.

Алина сидела среди пакетов, перебирая вещи. Запах новой ткани смешивался с запахом пластика и пыли.

Однажды девушка поймала себя на том, что открывает шкаф и не может вспомнить, зачем.

Вещи смотрели на неё немыми рядами.

Слишком много.

Слишком ненужные.

Как будто каждая из них была попыткой сказать одно и то же:

«Посмотри на меня.

Я здесь.

Я ещё существую».

Но даже эта иллюзия начинала трескаться.

Шопинг перестал приносить облегчение.

Он стал ритуалом без награды.

И тогда Алина впервые подумала, что пустоту нельзя заполнить предметами.

Её можно только заглушить.

Или отдать кому-то, кто согласится держать её вместо тебя.

Эта мысль была тихой. Но она уже пустила корни.

СЪЕЗДИМ КУДА-НИБУДЬ?

Совесть проснулась у Демьяна внезапно.

Не как раскаяние – нет. Скорее – как системное уведомление, всплывшее не вовремя, поверх важного окна.

Маленькая, назойливая, с мигающим значком, который невозможно закрыть, пока не кликнешь.

Он поймал себя на том, что Алина почти перестала его звать. Не тянула за руку. Не стояла в дверях с вопросом в глазах. Не ждала.

Она просто жила рядом. Тихо. Удобно.

И именно это его задело.

Демьян не умел любить активно. Он не умел скучать. Но он умел испытывать раздражение, когда привычная система начинала работать не так, как раньше. Когда что-то важное – пусть даже второстепенное – начинало отключаться.

Он заметил, что Алина стала чаще смотреть в экран. Смеяться беззвучно. Иногда – улыбаться так, как давно не улыбалась ему.

И где-то в глубине – очень глубоко, под слоями лени, страха и равнодушия – что-то шевельнулось.

Совесть.

Она была неуклюжей, как человек, впервые вышедший на улицу после долгих лет в подвале.

– Слушай… – сказал он однажды вечером, не отрывая глаз от монитора. – Может… съездим куда-нибудь?

Алина замерла.

Это слово – куда-нибудь – прозвучало так неожиданно, что она сначала решила: ослышалась.

– К морю? – осторожно спросила она.

– Ну… – он пожал плечами. – Можно. Я тут подумал… сапы. В бухте. Типа… активность.

Он сказал это с тем же выражением лица, с каким говорил: «вышло новое обновление».

Но для Алины это было почти чудо.

Она не стала задавать лишних вопросов. Не стала радоваться вслух. Она знала: если радоваться слишком сильно, он может передумать.

Она просто кивнула. И внутри – что-то тёплое, забытое, осторожно подняло голову.

Реальность, как всегда, оказалась менее дружелюбной, чем меню выбора в игре.

Сапы не появлялись из инвентаря. Их нужно было нести.

Насос не работал по клику. Сапы нужно было накачать. Это долго. Пот заливает глаза, руки ноют, солнце беспощадно жарит сверху, как злой администратор сервера, выкрутивший сложность на максимум.

Демьян быстро вспотел. Потом устал. Потом начал злиться.

– Почему они такие тяжёлые?

– Почему тут так далеко идти?

– Ты уверена, что это та бухта?

– Тут жарко. Очень.

Каждое слово было как маленький укол.

Не смертельный – но накапливающийся.

Алина молчала.

Демьян с раздражением смотрел на тропу, на камни, на море, которое не выглядело достаточно эффектным. Не было всплывающих подсказок. Не было награды за пройденный путь. Не было музыки, усиливающей момент.

Мир был… плоским.

– В игре это быстрее, – бросил он зло, сам не понимая, зачем сказал это вслух.

– В игре вообще всё быстрее, – ответила Алина тихо.

Это был первый щелчок.

Когда они наконец добрались до бухты, Демьян был уже выжат. Его раздражало всё: солнце, камни, шум воды, запах соли. Даже сама идея отдыха.

Демьян капризничал, как человек, которого вытащили из удобного кресла и заставили участвовать в жизни.

– Давай быстрее.

– Я устал.

– Может, не будем далеко отплывать?

– А зачем вообще это всё?

Алина смотрела на море – на его живую, настоящую поверхность, на ветер, на свет – и чувствовала, как внутри что-то трескается. Не громко. Почти незаметно. Как тонкий лёд.

– Ты же сам предложил, – сказала она.

– Я не думал, что будет так… – он замялся. – Так сложно.

Вот оно.

Слово, которое объясняло всё.

Сложно.

Ссора вспыхнула быстро. Не как взрыв – как перегрев. Слова были резкими, усталыми, без попытки понять. Демьян говорил, что ему плохо, что он не обязан, что отдых должен быть в радость.

Алина – что радость иногда требует усилий. Что жизнь – не интерфейс. Что море не обязано быть удобным.

Он не слушал. Он хотел обратно.

Туда, где не так жарко. Где не так тяжело. Где мир подчиняется.

Они так и не поплыли. Сапы остались на берегу, неловко лежащие, как ненужные доказательства попытки.

Обратная дорога была тише. Тяжелее. Длиннее.

И Алина вдруг поняла:

этот день был не про отдых.

Он был про границу.