Глава 2: Голод

Ночь. Дом затихает, но мысли Хлои не дают ей покоя.

Она сидит на краю кровати, опустив голову. В комнате темно, только бледный лунный свет пробивается сквозь грязное окно, ложась на пол неровными прямоугольниками. Бутылка, которую она принесла с собой, почти пуста. Она подносит ее к губам, делает последний глоток и морщится.

— Бля... — шепчет она, прислушиваясь к тишине коридора.

— Надеюсь, меня никто не слышал...

Она ставит бутылку на пол и откидывается на подушки. Голова кружится, и она закрывает глаза, пытаясь унять тошноту.

— Угх... Надо было остановиться на седьмом шоте.

Она шевелит пальцами ног, и боль простреливает от ступней к икрам. Каблуки, которые она носила вчера, до сих пор напоминают о себе.

— Грёбаные каблуки... Грёбаные ноги на каблуках...

Она шарит рукой по кровати, пытаясь нащупать телефон, но пальцы натыкаются только на смятую простыню.

— Где, блядь, мой телефон...

Она открывает глаза, оглядывается. Комната чужая, незнакомая. Мебель расставлена иначе, чем в их старом доме. Потолок ниже. Пахнет сыростью и старой древесиной.

— Какая... — она икает, прижимая ладонь ко рту.

— Гребаная комната в этой дыре — моя?

Она с трудом поднимается, держась за стену, и выходит в коридор. Ноги не слушаются, пол качается под ногами, но она идет вперед, к лестнице.

Внизу темно. Только слабый свет из кухни падает на половицы. Она спускается, переступая через ступеньки, и замирает.

В гостиной, на полу, лежит Джон.

Она щурится, пытаясь сфокусировать взгляд. Его тело неестественно вытянуто, руки раскинуты в стороны, глаза открыты, но он не двигается.

— Джон? — голос ее звучит хрипло, и она кашляет, прочищая горло.

— Что ты делаешь на полу?

Он не отвечает.

Она делает шаг вперед, потом еще один. Подходит ближе, наклоняется.

— Джон?

В этот момент его глаза дергаются. Зрачки расширяются, и в их глубине она видит что-то темное, бездонное. А потом он резко садится, и она отшатывается, вскрикивая.

— Какого хрена?! — выдыхает он, и голос его звучит чужим, низким, будто не его.

Хлоя делает шаг назад, но не может отвести взгляд. Над плечом Джона, в воздухе, она видит... что-то. Тень, которая не отбрасывает тени. Сгусток тьмы, пульсирующий в такт его дыханию.

Голос приходит ниоткуда. Гулкий, древний. Он заполняет комнату, впитывается в стены, проникает под кожу.

— Подчинись... — шепчет тьма, и Хлое кажется, что земля уходит из-под ног.

— К-кто это сказал?! — Джон оглядывается, и в его голосе слышится паника.

— Должен... Питаться... — голос становится громче, и Хлоя чувствует, как воздух вокруг сгущается, становится тяжелым, вязким.

— Это не смешно...! — Джон пытается встать, но ноги не слушаются. Он падает на колени, и Хлоя видит, как его руки дрожат.

— Джон? — шепчет она, и голос ее срывается.

— Что происходит?

Она оглядывается, но комната та же. Та же облупившаяся краска на стенах, те же темные окна. Но что-то изменилось. Воздух стал другим. Плотным. Живым.

— Где мы? — спрашивает она, и голос ее звучит тонко, по-детски.

Джон не отвечает. Он стоит на коленях, уставившись в одну точку, и его лицо белее мела.

— Джон? Мне страшно... — Хлоя делает шаг к нему, протягивает руку.

— Ты слышишь?

Он поднимает глаза, и в его взгляде она видит отражение той же тьмы, что клубится у него за спиной.

— Что происходит?! — кричит она, и голос срывается на визг.

— Сделай что-нибудь!

Тень разрастается, заполняя комнату. Из нее рождается голос — близкий, почти интимный.

— Используй ее... Для своего удовольствия.

Хлоя замирает. Она смотрит на Джона, и в его глазах мелькает ужас.

— Что? Нет! — кричит он, и в его голосе слышится отвращение.

— Какого хера?!

Он поднимается на ноги, шатаясь.

— О чем ты вообще меня просишь? Я не буду этого делать!

Тьма пульсирует, и голос становится жестче.

— Тогда она будет страдать.

Хлоя чувствует, как что-то сжимает горло. Она хватается за шею, пытаясь вдохнуть, но воздух не проходит. Легкие горят, в глазах темнеет.

— Джон... — выдыхает она, и это единственное слово стоит ей нечеловеческих усилий.

Он смотрит на нее, и она видит, как он борется с собой.

— Я не буду этого делать, Хлоя! — кричит он, но голос его ломается.

— ...Возьми ее.

Хлоя падает на колени. Воздух возвращается в легкие рывком, и она жадно глотает его, давясь и кашляя. А потом она чувствует, как тело перестает ей подчиняться. Руки двигаются сами, ноги поднимают ее с пола, и она идет к Джону, не в силах остановиться.

— Он причинит нам боль, Джон, — говорит она, и ее собственный голос кажется чужим, далеким.

— Мы должны его послушаться.

Она останавливается перед ним. Ее рука поднимается и ложится ему на грудь. Пальцы дрожат, но не слушаются.

Я не могу... Думать... Ясно. Я не могу так поступить с Хлоей...

— Все... в порядке, — шепчет она, и в ее глазах стоят слезы.

Тьма за их спиной пульсирует, и голос звучит почти удовлетворенно.

— ...Да.

Его рука поднимается. Медленно, будто преодолевая невидимое сопротивление. Она ложится на ее бок, скользит выше, к груди, и Хлоя закрывает глаза, чувствуя, как по щекам текут слезы.

— НЕТ! — Джон отдергивает руку, отступает на шаг, и его лицо искажается отвращением.

— Это неправильно!

Тьма взрывается гневом.

— ...Жалкий.

Джон смотрит на Хлою, и в его глазах — боль.

— Прости, Хлоя, — говорит он, и голос его ломается.

— Но я не могу так поступить с тобой.

Хлоя открывает глаза. В ее взгляде — страх, но также и что-то еще. Что-то, похожее на надежду.

Тьма вокруг них сгущается, и голос гремит, сотрясая стены.

— ТОГДА ВЫ ОБА БУДЕТЕ СТРАДАТЬ!

Хлоя чувствует, как тело пронзает боль. Острая, невыносимая, будто каждая клетка горит заживо. Она падает на пол, скручиваясь, и крик разрывает ей горло.

— Джон! — кричит она, и голос ее срывается.

— Агх! Больно!

Она катается по полу, не в силах остановиться, и сквозь пелену слез видит, как он тянется к ней, но не может сделать и шага.

— Помоги мне, пожалуйста! — кричит она, и в голосе ее только животный ужас.

— Почему ты не хочешь мне помочь?! Агх!

А потом темнота поглощает ее.

* * *

— Доброе утро, дурачок!

Голос врывается в сознание, яркий и звонкий, и я открываю глаза. Эмили стоит надо мной, улыбаясь, и в ее руке — стакан воды.

— Давай, Джон, вставай. Мама тебя ждет.

Я моргаю, пытаясь сообразить, где я. В комнате светло, солнце бьет в окно, и пылинки танцуют в его лучах.

— М-м-м-м.. — мычу я, приподнимаясь на локте.

— Джон...? — голос Эмили меняется, становится осторожным.

— Агх...! Что? — Я сажусь, и голова взрывается болью.

— Ты жив, это хорошо, — она смеется, но в смехе слышится облегчение.

— А то я уже собиралась смотреть на YouTube видео, как делать искусственное дыхание!

Она протягивает мне стакан, и я беру его дрожащими руками.

— Ладно, пора вставать, мама ждет тебя на кухне, — говорит она, и в ее голосе слышится нетерпение.

— Ладно, спасибо, что разбудила меня... — бормочу я, делая глоток.

Она выходит, и я остаюсь один.

Моя голова... раскалывается.

Я закрываю глаза, пытаясь вспомнить, что было ночью. Обрывки. Тьма. Голос. Хлоя, кричащая от боли.

Сон. Это был просто сон.

Я открываю глаза и смотрю на дверь, в которую только что вышла Эмили. Утренний свет обрисовывает ее фигуру, и я замечаю, как изменилось ее тело за те годы, что я ее не видел. Тонкая талия, округлые бедра...

Должен сказать, что тело Эмили сильно изменилось с тех пор, как я видел ее в последний раз.

— Скоро это тело будет твоим.

Голос возникает из ниоткуда — гулкий, низкий, он врезается в сознание, и я подскакиваю на кровати.

— КАКОГО ХРЕНА?! — кричу я, оглядываясь.

В комнате никого. Только пыль в солнечных лучах и моя перекошенная физиономия в зеркале на стене.

— А? — Эмили заглядывает в дверь, и на ее лице недоумение. — Что случилось?

— Ничего... — я провожу рукой по лицу, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. — Я просто увидел кое-что...

Она смотрит на меня с тревогой, но не спрашивает.

— Поторопись, мама ждет тебя, и мне тоже нужна ее помощь, — говорит она и исчезает в коридоре.

Я натягиваю джинсы, футболку, пытаясь унять дрожь в руках.

— Ты куда-то собралась? — спрашиваю я, выходя в коридор.

Эмили уже стоит у лестницы, в руке — сумка, и она нервно теребит лямку.

— Я подаю документы в университет, — говорит она, и в голосе ее слышится напряжение.

— А поскольку у меня нет водительских прав, мне нужно, чтобы мама довезла меня до автобусной остановки.

Она смотрит на меня, и в ее взгляде — просьба.

— Так что, пожалуйста, поторопись, потому что она никуда не поедет, пока не поговорит с тобой.

Я киваю, спускаясь по лестнице.

— Не поздновато ли подавать документы в университет? — спрашиваю я.

— Поздновато, но мама знает декана, — пожимает она плечами.

— Если я произведу хорошее впечатление, они рассмотрят возможность позднего зачисления.

Мы выходим на крыльцо, и я щурюсь от яркого солнца.

— Если только ты не мечтаешь стать рейнджером в лесу, — усмехаюсь я.

— Ой, заткнись лучше, ха-ха! — она толкает меня в плечо, и в этом жесте — столько привычной, родной непринужденности, что я чувствую укол тепла.

— К твоему сведению, я хочу специализироваться на фотографии.

— О, серьезно? — я поднимаю бровь.

— Думаю, я понимаю основы композиции, но мне бы хотелось узнать об этом побольше, — она улыбается, и в этой улыбке надежда, которую я не хочу разрушать.

А потом боль возвращается.

Она возникает из ниоткуда, острая, как игла, вонзенная между глаз. Я хватаюсь за перила, и мир перед глазами плывет.

— Агх...! Черт побери! — вырывается у меня.

— Джон? — Эмили смотрит на меня с тревогой.

— Я пойду. Не забудь, что мама хочет с тобой поговорить.

— Да, да... — выдыхаю я, пытаясь унять пульсацию в висках.

Она уже поворачивается, чтобы уйти, но я хватаю ее за руку.

— Эй, Эм...

Она оборачивается.

— Что ты видела из окна прошлой ночью?

Она смотрит на меня, и в ее взгляде — недоумение.

— Что ты имеешь в виду...?

— Ты сказала, что там кто-то был и хотел войти... — говорю я, и голос мой звучит хрипло.

Она молчит несколько секунд, и я вижу, как она пытается вспомнить.

— Эм-м-м.. — она качает головой.

— Я спала всю ночь...

Я что... схожу с ума?

— Джон? — она смотрит на меня, и в ее глазах беспокойство.

— Да, прости... — я отпускаю ее руку, чувствуя, как земля уходит из-под ног.

— Не бери в голову. Думаю, мне просто приснился очень яркий сон.

Она кивает, но в ее взгляде остается тревога.

— Ладно... Иди лучше завтракай. — она направляется к машине.

— И не веди себя так странно, пожалуйста.

Эмили уходит, а я накидываю на себя одежду и направляюсь на кухню.

Боже, да на ней же почти ничего нет. Я не могу отвести от нее взгляд...

Я трясу головой, отгоняя наваждение.

* * *

На кухне пахнет беконом и свежим кофе. Моника стоит у плиты, и когда я вхожу, она оборачивается с улыбкой.

— Так, так... Смотрите, кто наконец-то проснулся!

— Я и не знал, что у меня есть расписание, — усмехаюсь я, садясь за стол.

— Голоден? — спрашивает она, и в ее голосе слышится забота, от которой становится тепло.

— Умираю с голоду.

— Хорошо, потому что я приготовила много еды.

Она ставит передо мной тарелку, и я смотрю на аппетитную горку яичницы с беконом, свежие овощи, тосты.

— И еще, насчет вчерашнего... — она садится напротив, и в ее голосе появляется что-то виноватое.

— Я рада, что вы оба в безопасности и что ты не позволил ничему случиться с Эмили. Просто...

Она замолкает, подбирая слова.

— После твоего отца... — голос ее дрожит.

— Я просто не могу потерять кого-то еще. Ты понимаешь?

Я киваю, но она продолжает, будто боясь, что я не пойму.

— Я стала немного чувствительнее, чем раньше. — Она опускает глаза.

— Прости меня за вчерашнее.

Она поднимает взгляд, и в ее глазах — боль, которую она носит в себе так долго.

— Ты же простишь меня, милый?