Я смотрю на нее. Она сидит напротив, усталая, но улыбающаяся. Ее волосы убраны в небрежный пучок, и несколько прядей выбились, обрамляя лицо. Она готовит мне завтрак, просит прощения, и в ее голосе — столько материнской заботы, что я чувствую, как внутри закипает что-то темное, непрошенное.

Я хочу простить ее, но в то же время хочу высказать свое мнение.

Она улыбается, и я вижу, как в уголках ее глаз собрались морщинки — новые, которых я раньше не замечал.

Она улыбается, готовит мне завтрак, а я ничего не могу придумать...

Я сжимаю вилку, чувствуя, как пальцы немеют.

...Как будто я собираюсь сорваться на нее.

Я делаю глубокий вдох.

Остынь, псих.

— Я понимаю, Моника. Я бы сделал то же самое.

Ее лицо озаряется улыбкой. Она встает, подходит ко мне и обнимает, прижимая к груди.

— Иди сюда, дорогой. Обними старушку.

Я утыкаюсь лицом в ее плечо, и запах ее духов — сладкая ваниль, ударяет в голову.

Она такая нежная... А ее запах... Невероятно сладкий.

Я закрываю глаза, чувствуя, как тело расслабляется.

Если бы я мог попроб...

Я отстраняюсь, и только тогда понимаю, что головная боль, мучившая меня с утра, исчезла.

— Спасибо за помощь, дорогой, — говорит Моника, садясь на свое место.

— Хорошо, когда в доме снова есть мужчина.

Я открываю рот, чтобы ответить, но в этот момент сверху раздается крик.

— МАМА! Ты видела мои босоножки?!

Я вздрагиваю. Моника закатывает глаза.

— Клянусь, однажды... — бормочет она, поднимаясь.

— Джон, не мог бы ты оказать мне услугу и разбудить Хлою, пока я буду искать ее босоножки?

— Можно я сначала поем? — спрашиваю я, кивая на тарелку.

Она смотрит на меня. Взгляд тяжелый, требовательный.

— Ладно, ладно... — я встаю, чувствуя, как внутри поднимается раздражение.

— Успокойся, уже иду, Моника.

Я уже направляюсь к выходу, когда что-то во мне щелкает. Я оборачиваюсь.

— Я не собираюсь ходить по тонкому льду, пока нахожусь здесь, — говорю я, и голос мой звучит резче, чем я планировал.

— Я приехал, чтобы помочь, а не для того, чтобы на меня орали!

Ее лицо меняется. Глаза сужаются, и в них загорается знакомый огонь.

— КАК ТЫ СМЕЕШЬ?! — голос ее взлетает, и я вижу ту самую Монику, перед которой трепетали советники директоров.

— НЕ ПОВЫШАЙ НА МЕНЯ ГОЛОС, ПАРЕНЬ!

Я чувствую, как внутри поднимается что-то темное. Горячее. Неудержимое.

— Да... Прими... Свой гнев... — шепчет голос на грани слышимости.

Это несправедливо, — думаю я.

— Что мне угрожают после того, как я приехал сюда, чтобы помочь им.

— Эй...?! — Моника смотрит на меня, и в ее глазах мелькает что-то, похожее на испуг.

— Ты вообще меня слушаешь?!

Подожди... Что происходит?

— Я сказала, ты все понял, Джон? — спрашивает она, и в голосе ее уже нет прежней уверенности.

— Эм... — я моргаю, пытаясь собраться с мыслями.

— Да. Я понимаю. Прости, я слишком бурно отреагировал.

Она открывает рот, чтобы ответить, но в этот момент в кухню влетает Эмили.

— МАМА! Ты не знаешь, где мои босоножки? Я не могу их найти!

Моника замирает. Смотрит на меня, потом на Эмили.

— А? О...

Она проводит рукой по лицу, и я вижу, как ее плечи опускаются.

— Джон, прости, — говорит она, и в голосе ее искреннее сожаление.

— Я не знаю, что на меня нашло...

Она смотрит на меня, и в ее взгляде — усталость, которую я знаю слишком хорошо.

— Можешь разбудить Хлою, пока я помогаю Эмили?

— Конечно... — говорю я, чувствуя, как гнев уходит, оставляя после себя пустоту.

Я выхожу в коридор и останавливаюсь.

Почему я так накричал на нее...? Что со мной...

Я поднимаюсь по лестнице. Мои ноги движутся сами, а мысли путаются, накладываясь друг на друга. Я останавливаюсь перед дверью Хлои, поднимаю руку, чтобы постучать, и замираю.

Последние несколько дней ты с ней не особо то и ладил...

Я сжимаю кулак.

Не, к черту все это — буду настороже. Она наверняка опять там голая...

— Хлоя! — кричу я, стуча в дверь.

— Моника сказала мне разбудить тебя к завтраку!

Тишина.

— Хлоя? — я стучу громче.

— Ты меня слышишь? Э-эй?

Из-за двери доносится слабый стон.

— Угх... Моя голова...

— ХЛОЯ! — я толкаю дверь, и она подается.

Она лежит на кровати, скрутившись в неестественной позе, и лицо ее бледнее простыни.

— Да слышу я тебя! — кричит она, не открывая глаз.

— Прекрати уже орать! Спущусь через несколько минут!

Я стою в дверях, глядя на нее. Вчерашняя злость кажется теперь такой далекой, ненастоящей.

Угх, блядь, — думает она, и я слышу ее мысли так ясно, будто она говорит вслух.

— Меня будто бейсбольной битой ударили.

Я закрываю дверь и спускаюсь вниз.

— Хлоя сказала, что скоро спустится, — докладываю я, садясь за стол.

Моника ставит передо мной тарелку.

— Не думаю, что она достаточно ценит тебя... — вздыхает она.

— Пожалуйста, садись, милый.

— Спасибо, — я беру вилку.

— Эта еда намного лучше, чем хреновая еда в кампусе.

— Следи за языком, — она садится напротив, но в голосе ее нет прежней строгости.

Мы едим в тишине, и эта тишина кажется почти целительной.

— Сегодня мне нужно посетить несколько магазинов, — говорит Моника, отставляя чашку.

— И мне бы пригодились твои мускулы...

Я поднимаю голову.

— Я не против ручного труда, Моника, — говорю я осторожно.

— Но не заставляй меня ходить с тобой по магазинам...

Она усмехается, и в этой усмешке — столько материнского лукавства, что я понимаю: выбора у меня нет.

— Мне нужны твои мускулы, милый, — говорит она.

— В зависимости от того, что я куплю, мне понадобится твоя помощь, чтобы донести это до машины.

Она смотрит на меня, и в ее взгляде — обещание, которое не сулит ничего хорошего.

— Поверь мне, мы вернемся раньше, чем ты успеешь это осознать...

— Почему мне кажется, что это одна из тех ситуаций, когда у меня нет выбора...? — вздыхаю я.

— Потому что у тебя его и нет, — улыбается она.

В этот момент на лестнице раздаются тяжелые шаги. Хлоя спускается, держась за перила, и ее лицо все еще бледное.

— Боже мой... — Моника всплескивает руками.

— Нас осчастливила своим присутствием Хлоя! Присоединяйся к нам, милая.

— Мама, пожалуйста, не так громко... — Хлоя морщится, прижимая ладонь ко лбу.

Моника принюхивается, и ее лицо темнеет.

— Ты что, опять напилась...?!

— Нет... — вяло отмахивается Хлоя.

— Я чувствую запах отсюда.

Хлоя опускается на стул, и я вижу, как дрожат ее руки.

— И? — бросает она, и в ее голосе слышится вызов. — Мне уже не шестнадцать, мама.

Она поднимает глаза, и в них не та же злость, что и вчера, но под ними — что-то другое. Боль. Страх.

— И еще, я никогда не видела, чтобы ты отказывалась от бокала вина...

Моника смотрит на нее. Долго. Пристально.

— Правда? — голос ее становится тихим, и это страшнее любого крика.

— Значит, ты уже взрослая, да?

Она встает из-за стола, и я чувствую, как воздух в комнате сгущается.

— Тогда у тебя есть неделя, чтобы найти работу!

Хлоя открывает рот, но Моника не дает ей сказать ни слова.

— А если не сможешь этого сделать, то можешь искать себе другое место жительства.

Она наклоняется к Хлое, и в ее голосе — сталь, которую я знаю слишком хорошо.

— Я понятно объясняю, мисс мне-уже-не-шестнадцать?

Хлоя сжимает край стола, и ее пальцы белеют.

— Мама, ты не можешь так поступить... — голос ее дрожит.

— Это несправедливо...

— Жизнь несправедлива, милая, — голос Моники звучит ровно, но в нем нет жестокости. Только усталость.

— И, если бы ты действительно была взрослой, ты бы это знала.

Я смотрю на Хлою. Ее лицо бледно, под глазами темные круги, и в этот момент она кажется не старшей сестрой, которая пытается меня унизить, а просто испуганной девушкой, которая потеряла отца и не знает, как жить дальше.

— Хлоя уже ищет работу, — говорю я.

Моника поворачивается ко мне.

— Правда?

— Да, — киваю я, чувствуя на себе взгляд Хлои.

— Она сказала мне об этом только вчера. Правда, Хлоя?

Она смотрит на меня, и в ее глазах мелькает удивление, смешанное с облегчением.

— Эм... Да.

— Но это может занять некоторое время, — добавляю я.

— Я не думаю, что она сможет найти ее за неделю...

Моника смотрит на Хлою, потом на меня. Ее лицо смягчается.

— Хм. Может, ты и прав...

— Ты хуже всех! — шипит Хлоя, но в ее голосе нет злости.

По крайней мере, здесь никогда не бывает скучно.

Я тянусь к тосту, и в этот момент Моника смотрит на меня.

— Джон?

Я поднимаю глаза, и воздух вокруг нее начинает дрожать. Или мне только кажется?

— Ты хочешь войти в меня? — голос приходит из ниоткуда, и я вижу, как губы Моники шевелятся, но слова не совпадают с движением.

— Что... — начинаю я.

Боль взрывается в голове. Острая, невыносимая.

— Агх...! Моя голова!

Я хватаюсь за край стола, чувствуя, как мир плывет перед глазами.

— Джон? — голос Моники доносится издалека.

— Я.. — выдыхаю я, поднимаясь.

— Сейчас вернусь...

Я выхожу из кухни, не видя дороги. Ноги несут меня в ванную, и я закрываю за собой дверь, прислоняясь к стене.

Я схожу с ума.

Сердце колотится где-то в горле, и я чувствую, как пот стекает по спине.

Нет, в прошедшем времени. Я уже сошел с ума...

— Джон? — голос Моники за дверью.

— Можно войти? Я волнуюсь за тебя.

Я делаю глубокий вдох.

— Не стоит, — говорю я, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

— Я в порядке — мне... что-то попало в глаз.

Я слышу, как она вздыхает.

— Дай мне минутку, — добавляю я.

— А потом мы поедем по магазинам, хорошо?

— Как скажешь... — голос ее звучит встревоженно, но она уходит.

* * *

Мы высаживаем Эмили на автобусной остановке. Она машет нам рукой, и я вижу, как ее фигура становится все меньше в зеркале заднего вида.

Мы едем в тишине. Моника ведет машину, и я смотрю на мелькающие за окном деревья.

— Скажи честно, — говорю я наконец.

— Речь ведь не шла о моих мускулах. Так почему же я здесь?

Она молчит несколько секунд.

— Я.. — она сжимает руль, и я вижу, как напряжены ее пальцы.

— Подумала, что было бы неплохо наверстать упущенное. Я скучала по тебе.

Я смотрю на нее. На ее профиль, на морщинки в уголках глаз, на пряди волос, выбившиеся из прически.

— Я тоже по тебе скучал, Моника.

Мы паркуемся у торгового центра, и я выхожу из машины, щурясь от яркого солнца.

— Ну, как тебе новая работа? — спрашиваю я, когда мы идем ко входу.

— Начальная зарплата «просто хорошая», — усмехается она.

— Но с моим опытом я уверена, что смогу занять руководящую должность в течение нескольких месяцев.

— Ха, — я улыбаюсь.

— Они не знают еще, кого наняли!

Она смеется, и в этом смехе я слышу ту Монику, которую помню — сильную, уверенную, несгибаемую.

— Могу я тебя кое о чем спросить? — говорю я, когда мы входим в холл.

Она смотрит на меня, и я вижу, как ее лицо меняется.

— Ты хочешь знать, что случилось с нашей компанией?

— Если это не подходящее время... — начинаю я, но она качает головой.

— Нет, все в порядке.

Мы садимся на скамейку у фонтана. Вода журчит, и брызги долетают до лица, освежая.

— Правда в том, что я до сих пор сама не уверена, — говорит Моника, и в голосе ее появляется что-то тяжелое.

— В один прекрасный день мы показывали рекордную прибыль за квартал, а на следующий твой отец продает большую часть своих акций, контрольный пакет в компании.

Она смотрит на воду, и я вижу, как дрожат ее руки.

— Я слишком поздно узнала, что все деньги были отданы на благотворительность.

— Почему он так поступил? — спрашиваю я.

— В этом нет никакого смысла...

— У нас не было времени выяснить это, — голос ее становится тише.

— Торговая комиссия угрожала расследованием, когда твоего отца... нашли.

Она замолкает, и я вижу, как она сглатывает.

— Патологоанатомы не обнаружили в его организме токсинов и заявили, что он умер по естественным причинам...