К концу четвёртого года Абзу выдавал пятьдесят две меры в неделю. Энлиль получил свою цифру и даже больше — и с той поры перестал присылать ведомости. Сначала Энки не мог решить, что это: благодарность или забвение. Потом понял, что разницы нет.
Он вернулся из красной долины другим человеком, хотя ни перед кем в этом не признался бы. По ночам, в палатке, при переносной лампе, он занимался странным делом — рисовал карту.
На карте не было ни рек, ни холмов, ни дорог. Он наносил на лист то, что показывали приборы: направление и силу магнитного поля планеты в сотнях точек вокруг Абзу. Сначала линии ложились ровно и красиво, как волосы, расчёсанные гребнем. Потом, подступая к шахтам, начинали гнуться. Потом — закручиваться. А в километре от реактора они образовывали почти замкнутую петлю, будто планета нарочно обходила это место стороной, как обходят больное место.
Энки долго смотрел на рисунок и вспоминал слова Тарна. Вы режете струны. Тарн сказал это в тот день в долине, на исходе, у мастерской, — сказал вскользь, как говорят о вещи, которую собеседнику ещё рано понять. Энки тогда принял это за образ.
Теперь он видел, что это был точный технический термин.
— Магнитная решётка, — пробормотал он вслух. — Планета построена на ней, как корабль на каркасе. А мы работаем электричеством и распадом. Это чужие силы. Они не ложатся в её рисунок.
Доказать он этого не мог. Но чувствовал так, как чувствуют сквозняк в наглухо запертой комнате: что-то идёт не так, и от запаха этого не избавиться.
Первые толчки случились через неделю.
Ночью лампа дрогнула на столе, по воде в кружке пошли круги, и всё стихло. Утром рабочие шутили — земля чешется. Днём толчок повторился. На третий день по реке поплыла рыба, кверху брюхом, а вода у берега стала серой, будто в неё опустили мокрый пепел.
Энки написал Энлилю три письма. Ответа не пришло ни на одно. Он перечитывал своё первое письмо и слышал в нём голос человека, который сам себе не верит.
Обвал случился на четвёртую ночь.
Энки проснулся не от шума — от тишины. В этом и была странность. Молот гудел круглые сутки, к нему привыкли так, как привыкают к сердцебиению: перестают слышать, пока не остановится. Теперь он стоял мёртвый, и тишина легла на лагерь, как плита.
За палаткой бежали шаги. Всё дальше.
Потом закричали.
Он выбежал босиком. Над карьером стояла пыль, густая, как дым, и в её глубине, там, где ещё вчера был ствол третьего горизонта, зияла воронка. Края её оседали на глазах, осыпаясь тёмными струйками.
— Люди! — кричал кто-то. — Люди внизу!
В ту ночь в шахте работала вся ночная смена. Двадцать два человека. Двадцать два, которых он знал по именам. Он знал бы и двадцать вторую сотню — лагерь был мал, и за четыре года здесь все стали друг другу кем-то.
Энки полез первым.
Никто не отдавал приказов. Кишар, серый от пыли, уже стоял у края и командовал — верёвки, лестницы, носилки, — и голос его был ровен так, как бывает ровен голос человека, у которого внутри всё кричит, а наружу это выпускать некогда. Горняки бросали всё и выстраивались цепью. Кто не мог копать — подавал воду. Кто мог — копал руками.
Энки копал вместе с ними. Земля была горячая, будто под ней горел огонь. Каждые несколько минут она вздрагивала, и тогда все замирали, слушая, жива ли ещё гора, — а потом, не говоря ни слова, брались снова. Он сорвал ногти и не заметил. Заметил позже, когда по порезам потекла тёплая кровь, — и продолжал копать, потому что боль была наименьшим из того, о чём в эту ночь стоило думать.
Первого достали через час. Живого, оглушённого, с кровью в ушах. Потом ещё двоих. Потом ещё. Их выносили на поверхность и клали на расстеленные куски ткани, и тот, кто дышал, получал глоток воды, а тот, кто не дышал, получал взгляд — и больше ничего.
Лугаль вытащил из-под обломков Ларака. Того самого мастера, с обмотанной тряпкой рукой. Он тащил его на себе, оступаясь, плача и не замечая слёз, и когда они выбрались на поверхность, Ларак был уже мёртв.
— Он не дышит, — сказал Лугаль. — Господин, он не дышит!
Энки опустился рядом. Положил ладонь на мёртвую грудь — и ничего не почувствовал. Ни толчка, ни тепла, ни отдачи. Только остывающую ткань под рукой.
Опоры, подумал он. Он говорил об опорах. Он сказал — опоры не держат. А я записал в память прибора и пошёл дальше.
Под утро с реки пришли Красные.
Они появились не толпой — тихо, по двое и по трое, без шума. Унну, широкоплечие, молчаливые, в простых серых одеждах. Несли воду в больших глиняных кувшинах, холщовые мешки с травами, свёртки чистой ткани. Остановились на краю лагеря и ждали.
Нинурта, у которого руки были в крови, выпрямился.
— Стража!
Два десятка воинов в блестящих нагрудниках встали поперёк тропы. Оружие поднялось. Красные не отпрянули. Они просто стояли и смотрели, и в этой неподвижности было что-то такое, от чего стражники первыми отвели взгляд.
— Опустить оружие, — сказал Энки.
Он произнёс это негромко, но Нинурта обернулся, будто получил удар.
— Они пришли без приглашения. Они могут быть...
— Они пришли помогать. Опустить.
Нинурта посмотрел на него, потом на воинов. Секунду казалось, что он не подчинится. Потом коротко кивнул, и оружие опустилось.
Красные вошли в лагерь. Они не задавали вопросов. Те, у кого были травы, склонялись над ранеными. Те, у кого кувшины, подносили воду. Один, огромный и неторопливый, подошёл к краю воронки, постоял — прислушиваясь, Энки понял, — и положил на землю обе ладони.
Энки пошёл к нему.
— Что ты слышишь?
Унну поднял голову. Лицо у него было мокрым. Он плакал, не вытирая слёз — так плачут те, кто разучился стыдиться.
— Она кричит, — сказал он тихо и ясно, на языке Нибиру. — Земля кричит.
Энки не нашёл, что ответить.
Тарн пришёл на рассвете.
Он шёл медленно, опираясь на посох, и все расступались перед ним: горняки, Красные, даже стража. Он остановился у воронки и долго стоял, не двигаясь. Потом перевёл взгляд на Энки.
— Четырнадцать, — сказал он. Это не был вопрос.
— Четырнадцать, — подтвердил Энки. — Ещё восемь тяжело ранены.
— Мы возьмём их к себе. Наши лекари умеют больше, чем ваши.
— Спасибо.
— Не благодари. Это не милость. Это... — Тарн замолк, подбирая слово. — Это то, что делают, когда рядом больно.
Они стояли рядом и смотрели, как Красные поднимают носилки и несут раненых к реке. Горняки смотрели молча. Кто-то отвернулся и вытер лицо рукавом.
— Я рисовал карту, — сказал Энки. — Планету держит магнитная решётка. Мы её ломаем.
Тарн кивнул так, как кивают услышанному давно известному.
— Ты тоже слышишь.
— Я измеряю.
— Это то же самое, только медленнее.
Он помолчал.
— Земля поёт, — сказал он. — Её песня магнитная, и она пела так миллионы лет. Каждое живое существо на ней знает эту песню и живёт в ней. Вы приносите в песню огонь и яд. Электричество, которое здесь не живёт. Распад, которого здесь не должно быть. Они не гармонируют — они разрушают. Я чувствую каждый удар вашего Молота в зубах.
— Что будет дальше?
— Решётка начнёт ломаться. Сначала понемногу. Земля станет другой. Всё живое на ней станет другим. И однажды она не сможет вернуть то, что было.
— Что нужно сделать?
— Остановиться.
Энки долго молчал.
— Нельзя, — сказал он наконец. — У нас нет выбора.
— Выбор есть всегда, — сказал Тарн. — Просто он стоит дороже, чем вы готовы платить.
Энлиль прилетел к полудню.
Он вышел из челнока один, без свиты, и прошёл прямо к рядам тел, накрытых тканью. Там он остановился и несколько минут стоял молча. Энки знал это лицо — каменное, закрытое, как забрало, — но в ту минуту под ним проступило что-то человеческое, и у Энки на миг сжалось сердце. Потом лицо снова стало забралом, и Энки понял: брат натянул его так же, как надевают нагрудник, — потому что без него нельзя идти туда, куда он идёт.
— Четырнадцать, — сказал Энлиль.
— Четырнадцать, — повторил Энки. — Это не последние, если мы продолжим.
Он протянул брату карту. Энлиль взял, пробежал глазами и вернул.
— Приборы можно подстроить.
— Ты думаешь, я подстроил?
— Я думаю, ты слушаешь не приборы. Ты слушаешь Красного.
— Он прав.
— Возможно. — Энлиль повернул к нему голову. — Скажи мне одно. Если мы остановим Молот, сколько мер мы будем добывать в неделю?
Энки молчал.
— Сколько?
— Ничего.
— Вот именно. — Энлиль помолчал. — Четырнадцать человек погибли. Это ужасно. Я не отказываюсь. Но на Нибиру умирают сотни тысяч, каждый год. Через тридцать лет умрут все. Как ты думаешь, что скажет отец, если я приду к нему и скажу, что мы остановились, потому что земля кричит?
— Он поймёт.
— Он не поймёт. И ты это знаешь.
Энки не ответил. Потому что Энлиль был прав — и это было худшей частью разговора.
— Мы продолжаем, — сказал Энлиль. — Только быстрее. Нинурта получит плазменные резаки. Они берут породу в полтора раза быстрее и питаются от распада.
— От распада?
— Да.
— Энлиль...
— Это приказ.
Он пошёл к челноку. У трапа остановился, не оборачиваясь.
— Похороните их хорошо. Они это заслужили.
Хоронили в тот же вечер, на холме над рекой.
Кишар стоял у края могилы с лопатой в руках. Лопата была та самая, которой он вытаскивал из воронки живых и мёртвых, и на ней всё ещё чернела засохшая глина. Он не смотрел на могилу. Он смотрел на реку — серая вода медленно ползла мимо, неся на себе белые пятна гниющей рыбы.
К нему подошёл Лугаль. Юноша был чёрен от грязи, и лицо у него было такое, как у человека, который проснулся и не может вспомнить, где он.
— Господин Кишар, — сказал он. — Мы ведь герои?
Кишар долго молчал.
— Мы расход, мальчик, — сказал он наконец тихо. — Просто расход. Герои — это те, кого считают. А нас пока не считают.
Он бросил лопату в землю.
— Но мы будем считать сами.
Юноша не понял. А Энки, стоявший у соседнего дерева, понял — и подумал, что если когда-нибудь это будет записано в хронике, то никто, наверное, не заметит, с какого именно слова всё началось.
О проекте
О подписке
Другие проекты