Второй корабль прибыл через полтора года после обвала.
Он привёз четыреста новых поселенцев, запчасти для реакторов, мешки с семенами — и женщину, которую Энки не видел почти сто лет. Она сошла по трапу, держа в руках небольшой чёрный ящик, и сразу, ещё не поздоровавшись, оглядела причальную площадку цепким, неторопливым взглядом.
— Где у вас больные?
Так Нинхурсаг появилась на Земле.
Она была сводной сестрой Энки и Энлиля — дочерью Ану от другой жены и, по общему признанию, лучшим врачом Нибиру. Низкая, плотная, с короткими седеющими волосами и такими глазами, что рядом с ней невольно хотелось поправить воротник. Она не любила церемоний и не умела притворяться: лицо всегда говорило то, что знала голова. За это её либо обожали, либо старались обходить стороной — третьего не давалось.
— Здравствуй, сестра, — сказал Энки.
— Здравствуй. Ты похудел. — Она посмотрела на него внимательнее. — И постарел. Что у вас тут творится?
— Расскажу по дороге.
— По дороге расскажешь, а я пока посмотрю.
Она пошла к лазарету, и никто не посмел её остановить.
Лазарет в Эриду был наспех сколочен из трёх бараков, крытых корабельными листами. Внутри стояла духота, пахло йодом и чем-то сладковатым, неприятным, от чего хотелось дышать реже. Нинхурсаг прошла вдоль коек, не говоря ни слова. На каждой лежал человек, и каждый был изуродован по-своему. У одного кожа на руках шелушилась красными лоскутами. У другого выпали волосы и брови — лицо стало гладким, как у куклы. У третьего, совсем молодого, щёки покрыли странные пятна, похожие на следы ожогов, хотя огня он, по его словам, не видел.
— С каких пор? — спросила она старшего врача, тощего и растерянного.
— Первые случаи — полгода назад. После того как в Абзу поставили новые резаки. Сначала думали, тропическая лихорадка...
— Это не лихорадка.
Она склонилась над молодым и осторожно коснулась пятна пальцем.
— Болит?
— Нет, госпожа. Просто... не заживает.
— Давно?
— Три месяца.
Нинхурсаг выпрямилась и открыла чёрный ящик. Внутри лежал прибор размером с ладонь, с гибким щупом на конце. Она провела щупом над кожей юноши, потом над головой другого больного. Прибор тихо затрещал.
— Вот оно, — сказала она. — Слышишь?
Энки слышал. Он не понимал, что слышит, но слышал.
— Что это?
— Излучение. Те резаки, что питаются от распада, не только режут породу. Они ещё и светят невидимым. Люди, которые работают с ними, получают дозу и не замечают — до тех пор, пока не начинают выпадать волосы.
— Энлиль знает?
— Теперь узнает.
Она посмотрела на брата так, что ему стало неуютно.
— Ты знал?
— Я подозревал. Но не думал, что так быстро.
— Подозревал, — повторила она. — Хорошее слово. Оно ничего не требует.
Энки не обиделся. Он слишком давно знал сестру, чтобы обижаться на правду: правда у неё была общая собственность, и она раздавала её всем поровну — брату, пациенту, самой себе.
Вечером они сидели на веранде его дома. Нинхурсаг закуталась в тёмное покрывало и пила горький травяной настой, который заварила сама. Глоток — и гримаса. Глоток — и снова гримаса. Она пила его не потому, что нравился, а потому, что был полезен, и это было в её характере целиком.
— Расскажи мне про Красных, — сказала она.
Энки рассказывал долго. О городе без стен. О чашке с отпечатком пальца. О том, как слышал чужую мысль, как шла вода по камню, как старая женщина сидела на рассвете и перестала быть.
Когда он закончил, Нинхурсаг молчала так долго, что он решил: не поверила.
— Это красивая сказка, — сказала она наконец.
— Я видел.
— Я не сомневаюсь, что ты видел. Я сомневаюсь, что ты понял, что видел. — Она поставила кружку. — Ты учёный. Ты должен знать разницу между явлением и объяснением. «Они возносятся» — это не объяснение. Это название. Мне нужны клетки, Энки. Мне нужны цепочки, структуры, механизмы. Мне нужно знать, почему они живут тысячелетиями, а мои пациенты в лазарете не доживают и до пятисот.
— Ты хочешь изучить их?
— Я хочу понять. — Она посмотрела на него прямо. — Знаешь, сколько лет осталось Нибиру по расчётам наших врачей? Двадцать восемь. А потом начнётся то, о чём лучше не думать. Дети рождаются слабыми. Взрослые стареют раньше срока. Атмосфера уходит, и вместе с ней уходит то, что делает нас живыми. Я приехала сюда не из любопытства. Я приехала искать то, что может спасти.
— Золото...
— Золото поможет щиту. Щит спасёт атмосферу. Но не людей. Людям нужно что-то другое.
Она замолчала, глядя в темноту, где редко и глухо шумела река.
— Если у Красных есть это другое, — сказала она тихо, — я хочу его найти.
Тарн принял её на удивление легко.
Энки готовился к отказу. Он репетировал объяснения, оправдания, аргументы — и всё это оказалось не нужно. Когда они пришли в красную долину и Нинхурсаг без лишних слов изложила просьбу, Тарн выслушал её и только кивнул.
— Смотри, — сказал он. — Если хочешь.
— Мне нужны образцы, — начала она.
— Образцы мы пока не дадим. Но смотреть можешь. Приходи к лекарям.
Лекари жили у реки, в длинных низких домах, где к потолочным балкам были подвешены пучки трав. Нинхурсаг провела там три дня. Она сидела в углу, никому не мешая, и наблюдала. Энки заходил к ней вечерами и каждый раз заставал её над записями: растрёпанные волосы, воспалённые глаза, пальцы, которые писали быстрее, чем думала голова. Она почти не говорила. Только иногда бормотала что-то себе под нос, зачёркивала написанное и начинала снова.
На четвёртый день к лекарям принесли двоих горняков из Абзу — тех, кто работал с резаками. Один был в тяжёлом состоянии: кожа обгорела до мяса, дыхание шло с хрипом, короткими рваными толчками. Нинхурсаг подошла и встала рядом с лекарем-унну, немолодой женщиной с широкими ладонями.
Женщина положила руки на грудь больного и закрыла глаза.
Ничего не произошло. Ни света, ни звука, ни движения. Но Нинхурсаг, державшая в руке свой прибор, вдруг резко вдохнула.
— Энки.
— Что?
— Смотри.
Она показала экран. По нему бежали линии: ровные, ритмичные. Сначала тусклые и нервные, как у любого тяжёлого больного, — но пока женщина стояла, молча и неподвижно, линии менялись. Становились чётче. Ритм выравнивался. Амплитуда росла.
— Это клеточная вибрация, — сказала Нинхурсаг. — У моего больного она была на пределе. Сейчас она растёт. Он приходит в норму.
— Она передаёт ему что-то?
— Не «что-то». Она передаёт ритм. Она сама вибрирует так, что он подстраивается. Как две струны: одна звучит — и другая начинает звучать вместе с ней. — Нинхурсаг опустила прибор. Руки у неё чуть дрожали. — У нас такого нет. Наши клетки вялые, они не держат собственную частоту, как испорченные часы. А у них... у них клетка как маленький камертон.
Больной задышал ровнее. Лекарь убрала руки, открыла глаза и улыбнулась.
— Он будет жить, — сказала она на ломаном языке Нибиру. — Просто спит.
— Как его зовут? — спросила Нинхурсаг.
— Ибби, — сказала женщина.
Нинхурсаг посмотрела на неё. Имени она не спрашивала и не произносила.
— Как вы это делаете? — спросила она.
— Я не делаю, — ответила та. — Оно само. Когда сердце открыто.
— У вас что-то особенное в клетках?
— Не знаю. — Лекарь пожала плечами, и это было не скромничанье, а честность. — Я просто помогаю. Я не умею думать об этом иначе.
Вечером Нинхурсаг долго стояла на берегу реки, глядя на воду.
Энки подошёл и встал рядом. Некоторое время они молчали. По небу над рекой медленно двигалась полоса вечернего света — сначала золотого, потом красного, потом тёмно-синего.
— Ну? — спросил он наконец.
— Они не стареют так, как мы, — сказала Нинхурсаг. — Они не умирают. Они переходят. Это не метафора, Энки. Я видела записи: перед вознесением клетки Мейры, той самой старой женщины, вибрировали на частоте, которую я не могу даже вообразить. Они не распадались. Они поднимались.
— Значит, теперь ты веришь?
— Я верю в данные. А данные говорят, что у них есть структура, которой нет у нас. Возможно, она в цепочках, из которых строится тело. Возможно, в чём-то другом. Но она есть. И значит, её можно...
Она замолчала.
— Что? — спросил он.
— Скопировать.
Энки повернулся к ней.
— Не скопировать, — сказал он. — Понять.
— Для тебя это разные вещи, — тихо сказала Нинхурсаг. — Для моих пациентов нет. Когда у человека кожа сходит лоскутами, ему всё равно, понимаешь ты или копируешь. Ему нужно, чтобы это прекратилось.
Она повернулась к реке.
— Я не говорю, что мы будем это делать. Я говорю, что у нас может не остаться выбора. И что тогда нам придётся решать, на что мы готовы пойти.
Энки ничего не ответил. Он смотрел на воду, и ему казалось, что в её тёмной глубине кто-то стоит и слушает этот разговор. Он не мог бы объяснить, откуда взялось это чувство. Просто на мгновение показалось, что у реки появились уши.
— Я завтра поговорю с Энлилем, — сказала Нинхурсаг. — Про излучение. Он должен снять резаки.
— Не снимет.
— Знаю. Но пусть скажет это мне в лицо.
О проекте
О подписке
Другие проекты