ЧАСТЬ 1. ПРИБЫТИЕ

Прололг. Сигнал с Нибиру

Небо над Нибиру называли небом только по привычке. Настоящее небо — синее, с переменчивой погодой, о котором писали старые хроники, — ушло за сотню поколений до рождения Ану, и никто из живых его не видел.

Ану стоял на балконе башни и смотрел вниз, на то, что осталось от Первого города. Над кварталами дрожал жар. Когда-то здесь текли реки; теперь от них остались сухие русла, и русла вели в никуда — они заканчивались среди камней так же внезапно, как кончилась вода.

— Атмосфера уходит быстрее, чем мы считали, — сказал за его спиной Энлиль. — Двести лет. Может, меньше.

Ану не обернулся. Он знал эту цифру по докладам, но доклады можно не читать, а голос сына, произносивший её вслух, был настоящей.

— А золото?

Энлиль помолчал. Он не любил задавать вопросы, на которые у всех уже есть ответ, — за этим он видел трусость, а трусость ненавидел.

— Золото есть. Но не у нас. Разведчики вернулись: в третьей системе, на голубой планете, его столько, что хватит укрыть небо. Рассеять в верхних слоях — и щит сомкнётся.

— Там есть жизнь?

— Есть. Но слабая.

Ану повернулся. Лицо у него было узкое и древнее, глаза — усталые той усталостью, какая бывает у тех, кто слишком долго решает за других. Он смотрел на младшего сына и думал не о золоте и не о щите, а о том, что через двести лет никто не вспомнит, кто отдал этот приказ. Вспомнят только, что он был отдан.

— Слабая жизнь не помеха, — сказал он. — Готовьте корабли.

Так началось то, что потом назовут «приходом богов».

Идём по порядку, без купюр: пролог у нас готов, дальше — главы одна за другой. Тот кусок восьмой главы, что мы смотрели, перепишем заново, когда дойдём до неё по счёту.

Плюс, как ты просил: где добавляю что-то от себя, я это помечаю в конце — решишь, оставлять или нет.

Глава 1. Голубая планета

Энки стоял у иллюминатора уже час, хотя доложить о готовности к спуску полагалось двадцать минут назад. Под брюхом корабля разворачивался чужой мир, и он не мог отойти.

Он был учёным и привык к цифрам, к диаграммам, к сухой красоте формул. Но море не помещалось ни в одну из них. Не пятно воды на дне пересохшей впадины, каким он представлял его по отчётам, — живая поверхность, которая дышала. Ходила складками, меняла цвет от чёрного к свинцовому, а на рассвете разгоралась по краю, как раскалённый металл.

— Двадцать процентов кислорода, — пробормотал помощник за его спиной. — Влажность выше нормы. Господин, это же рай.

— Это не рай, — отозвался Энки. — Это добыча.

Слово вышло злее, чем он хотел. Он и сам его услышал.

Корабль сел на плоскогорье, над ущельем, где в разведочных пробах золото лежало почти на поверхности. Трап опустился с шипением. Энки сделал шаг на чужую землю — и земля под сапогом вздрогнула. Не от тяжести корабля. От шага. Ему показалось, что планета заметила его.

Воздух был другим. Влажный, густой, с запахом мокрой травы и чего-то цветущего — Энки не знал слова для этого запаха, потому что ничего цветущего на Нибиру не росло уже много поколений.

— Вы чувствуете? — тихо спросил он.

— Что? — не понял Энлиль, спускавшийся следом.

— Ничего.

Энки не стал настаивать. Энлиль не любил разговоров о чувствах планет — как и разговоров о чувствах вообще: те не поддавались учёту.

В первый же день они увидели местных.

Сначала Энки не назвал их людьми. Слово было слишком простым для того, что он увидел.

Они стояли на краю плато, молча, в ряд, и было их немного, десятка два. Высокие, прямоходящие, с вытянутыми черепами и тёмной, красноватой кожей. По общему плану строения тела они были пугающе похожи на анунаков: лица, плечи, руки, пальцы, взгляд. Но в этой похожести было что-то чужое — не уродливое, нет. Самостоятельное, завершённое, словно природа здесь пошла другим путём и всё равно пришла к лицу.

— Гуманоидный вид, — тихо сказал Энки. — Очень близкий к нам по строению.

— Люди? — спросил Энлиль.

Энки помедлил.

— В отчётах разведки их называли Красными. По цвету кожи.

Он читал о них в донесениях и не верил. Теперь верил. Они не держали оружия. Они просто смотрели — и от этого взгляда хотелось оправдаться.

— Значит, не опасны, — сказал Энлиль.

Но Энки видел то, чего не видел брат. Самый старый, с белыми прядями у висков, шагнул вперёд и поднял ладонь. Это не было угрозой. Это было приветствие — так встречают гостей, которых не звали, но не гонят.

— Они знают, зачем мы пришли, — сказал Энки.

— Откуда?

— Не знаю.

Старик опустил руку. Потом заговорил. Слова были незнакомыми, но Энки вдруг понял их: не умом, а чем-то глубже, как понимают тишину или тепло.

Вы пришли за тем, что лежит в земле. Земля отдаст вам немного. Остальное не берите. Оно держит небо.

— Что он говорит? — нетерпеливо спросил Энлиль.

Энки помедлил.

— Он просит нас быть осторожными.

— Передай ему, — сказал Энлиль, — что мы возьмём столько, сколько нужно.

Энки не передал. Он просто смотрел в глаза старику и видел в них то, что потом будет видеть десятки раз за долгие годы работы на этой планете: спокойную, печальную ясность. Так смотрят те, кто знает, чем всё закончится, — и всё равно не отворачивается.

В тот день шахты в Абзу заложили у подножия холма. Первый слиток подняли на закате.

Он был тяжёлый и тёплый, как живое существо. Энки держал его в ладонях и почему-то не мог отделаться от мысли, что слиток дышит.

— Хватит ли? — спросил Энлиль.

Энки посчитал в уме. Потом посчитал ещё раз, потому что первый ответ ему не понравился.

— Хватит, — сказал он. — Если копать будет кому. Нас слишком мало.

Энлиль нахмурился.

— Тогда пусть копают они.

— Красные не будут. Ты видел их.

— Не будут добровольно.

В голосе брата было то, что Энки слышал впервые. Не гнев и не жестокость. Решимость человека, который уже всё для себя решил и теперь просто озвучивает вслух.

Энки промолчал. Но в ту ночь, глядя в чужое небо, полное незнакомых звёзд, он впервые подумал о вещи, которую потом не сможет забыть до конца жизни: о существе, созданном для работы. О существе, у которого не будет выбора.

Он ещё не знал, что именно это решение станет самым долгим его раскаянием.