Энки пошёл к Красным один и без оружия.
Нинурта возражал. Он встал у трапа челнока, скрестив руки, и сказал, что глава экспедиции не может ходить по чужой земле без охраны — это не риск, это безрассудство, о котором придётся докладывать Энлилю. Энки выслушал его до конца и ответил, что именно поэтому и пойдёт без охраны.
Ответ был не совсем честным. Настоящая причина была в том, что он сам не знал, чего ждёт от этой встречи, а показывать неуверенность Нинурте не хотел.
Река оказалась шире, чем выглядела с высоты. На том берегу в песке лежала плоскодонка — её оставили для гостей, и Энки понял это без слов: у Красных не бывало случайного. Тропа от воды шла вверх, между деревьями с широкими глянцевыми листьями, и кончилась перед городом.
Слово «город» подходило не вполне. Энки привык, что город — это стены, ворота, башни и люди, которые на этих стенах стоят. Здесь не было ничего из этого. Невысокие дома из светлого камня, круглые, с открытыми проёмами вместо дверей. Террасы, спускавшиеся к реке, — на них росли овощи и цветы. Мостики через ручьи. Всё было так неприметно и так лишено охраны, что Энки на мгновение почувствовал себя вором.
И тишина была особенная. Не пустая — в ней были вода, птицы, шум листьев, — но не было ничего человеческого: ни лая, ни окриков, ни стука. Поселение Энки в сравнении с этим казалось не городом, а скопищем железа.
Навстречу вышли двое.
Первый был из тех, кого он видел в день посадки: высокий, с вытянутой головой, тёмной красноватой кожей и глазами, в которых стояла неподвижная ясность. Второй был ниже, шире в плечах, с обычной, как у самого Энки, формой головы. Он нёс на спине корзину и смотрел на гостя с открытым, почти детским любопытством.
Энки уже знал, что это два разных рода одного народа. Высокие назывались нару. Они берегли равновесие, думали за всех и считались старшими. Низкие назывались унну. Они растили еду, строили дома, носили воду. Но слово «низкие» здесь ничего не значило: тот, что с корзиной, кивнул высокому, как кивают брату, а высокий кивнул в ответ так же.
— Тарн ждёт, — сказал носильщик.
Он произнёс это вслух, на ломаном, но понятном языке Нибиру — видимо, выучил его из разведывательных отчётов, которые у Красных, как выяснилось, водились тоже. Энки был тронут. И смутился: сам он за все годы не выучил на их языке ни слова.
Тарн сидел на плоском камне над рекой.
Белые пряди у его висков шевелились на ветру. Рядом стояла чаша с водой, и больше ничего. Он не поднялся навстречу, не поклонился и ничем не показал ни радости, ни недовольства — просто указал рукой на соседний камень.
Энки сел.
Молчание тянулось долго. Он был привычен к паузам в переговорах, но эта была другой: не пустой, а заполненной. Сначала Энки пытался подобрать первые слова. Потом перестал и стал смотреть на воду.
Через некоторое время он понял, что слышит.
Не слова. Что-то более глубокое, чем речь, — как чувство, которое приходит раньше слов. Сначала это было похоже на тепло. Потом на любопытство. Потом на мягкое, почти шутливое удивление — и всё это не принадлежало ему.
Ты думаешь очень громко.
Энки вздрогнул.
— Это... вы?
Тарн улыбнулся. Улыбка у него была странная — одним уголком глаз, а не ртом.
Не словами. Ты привык слушать ушами. Но уши ничего не слышат. Они лишь передают.
— Но как...
Не пытайся понять. Просто слушай.
Энки закрыл глаза. В голове, как в плохо настроенной аппаратуре, стоял гул: список дел, цифры добычи, лицо Энлиля, тридцать одна мера, сорок мер, отец, реактор. Всё это било одновременно и громко. Он попытался заглушить это — и стало ещё громче.
Нет. Не заглушай. Дай им пройти.
Он дал. Мысли пошли, как прохожие по узкой улице, и один за другим растворялись. Голова становилась тише. И в этой тишине возникло то, чего он не слышал, наверное, с самого детства: ощущение, что рядом с ним кто-то есть, и что этот кто-то ничего от него не хочет.
Он открыл глаза. По щеке катилась слеза. Он не помнил, когда в последний раз плакал.
— Что это? — спросил он вслух, хрипло.
— Сердце, — сказал Тарн. Теперь он говорил голосом — Энки понял, что тот перешёл на язык Нибиру, чтобы не пугать его. — Мы называем это просто слышанием. Вы называли так же, но забыли.
— Мы не забыли. У нас этого никогда не было.
— Было, — мягко сказал Тарн. — Вы закрыли.
До самого вечера Тарн водил его по городу.
Правителей здесь не было. Были те, кто слышит лучше других, и к ним шли за советом, но решали сообща, без споров. Энки спросил, как такое возможно, и Тарн пожал плечами: если слышишь друг друга, спорить не о чем. Спор нужен тем, кто не слышит.
А вечером, стоя на мостике через ручей, Энки вдруг заметил вещь, которая напугала его больше всего: он не думал о золоте весь день. Ни разу с утра. Цифры, ведомости, отцовский приказ — всё это куда-то делось, как будто кто-то вынул его из кармана, пока он смотрел по сторонам.
У мастерской они остановились. Унну лепили сосуды из красной глины, и с одним из них Тарн заговорил на своём языке, быстро, почти не размыкая губ. Мастер засмеялся и протянул Энки чашку. Чашка была лёгкая, тёплая, неровная. В её боку виднелся отпечаток большого пальца.
— Это дар, — сказал Тарн. — Он делал её для тебя, пока мы шли.
— Откуда он знал?
— Я сказал ему.
Энки долго вертел чашку в руках. На Нибиру подарок означал расчёт: подарок оценивали, сравнивали, и за ним всегда стояло то, чего от тебя хотели. Здесь он был просто чашкой — сделанной, потому что для неё было место в чужих руках.
У высокого дома на вершине холма они остановились.
— Здесь живёт Мейра, — сказал Тарн. — Она старшая из нас. Ей две тысячи лет.
— Две тысячи?
— Больше. Мы перестали считать.
Тарн помолчал.
— Завтра на рассвете она вознесётся. Если хочешь — приходи.
— Вознесётся?
Тарн посмотрел на него долгим взглядом, и в этом взгляде было то, что Энки потом много раз вспоминал: терпение человека, объясняющего ребёнку очень простую вещь, которую ребёнок почему-то не может понять.
— Увидишь.
Он не спал всю ночь.
Лёжа на циновке в гостевом доме, Энки смотрел в потолок. Сквозь открытый проём виднелись звёзды, и они казались ближе, чем должны быть. Он старался думать о деле — о золоте, о реакторах, о Молоте, который ломается, — но мысли возвращались к чашке, стоявшей рядом. Он держал её у самой руки, чтобы чувствовать тепло глины.
Перед рассветом он поднялся на холм.
Мейра сидела на каменной площадке над долиной, одна. Вокруг неё, на некотором расстоянии, стояли люди — несколько сотен, и ни один не произносил ни слова. Энки встал позади.
Она была очень стара. Но слово «старость» к ней не подходило: в ней не было ни слабости, ни усталости, ни горечи. Одна тишина, как в стоячей воде.
Солнце поднялось над краем долины, и свет коснулся её лица.
Первой изменилась кожа. Она посветлела, стала прозрачнее, и сквозь неё, как сквозь тонкое стекло, проступили линии: кости, сосуды, сложная паутина, которая светилась изнутри мягким золотистым светом. Потом заструился воздух вокруг неё — не дрожал от жара, а сам становился гуще и яснее, и Энки вдруг понял, что видит не тело, а что-то стоящее за телом.
Люди запели. Это не были слова и не была мелодия — один длинный ровный звук, идущий от каждого и ото всех сразу. Он проходил сквозь Энки, как вода сквозь решето, и не оставлял ничего, кроме светлой пустоты.
Потом площадка опустела.
Там, где только что сидела старая женщина, остались тёплый воздух и слабый запах нагретого камня. Ни тела, ни одежды, ни следа. Даже тень на камне исчезла.
Энки поймал себя на том, что стоит на коленях. Он не помнил, как опустился.
Они простились у реки.
Тарн проводил его до лодки и не сказал ничего лишнего. Но когда Энки уже сел на борт, вдруг спросил:
— Теперь ты понимаешь?
— Нет, — честно ответил Энки. — Но я хочу понять.
— Вы ищете бессмертия, — сказал Тарн. — Мы знаем. Мы слышим.
— Откуда...
— Вы думаете об этом громко. Все. Ты, твой брат, ваш отец, которого мы никогда не видели. Вы хотите не умирать, и вы строите для этого машины. Но мы не умираем. Мы возносимся. Это не одно и то же.
— Вы можете научить нас?
Тарн покачал головой.
— Научить нельзя. Можно только показать. Вы закрыли сердце так давно, что уже не видите, что оно закрыто.
— Нам нечего терять. Наш мир умирает.
— Вам есть что терять, — сказал Тарн. — Просто вы не знаете что.
Эти слова Энки повторял про себя всю дорогу назад. Лодка шла по мутной воде, за кормой оставались красные холмы. Вскоре они скрылись — и вместе с ними пропало ощущение, которое он унёс оттуда: чьё-то тихое присутствие рядом, не требующее ничего.
В Эриду его ждал посыльный.
— Господин Энлиль приказал запустить второй реактор в Абзу, — сказал он, запыхавшись. — Не дожидаясь вас. С завтрашнего дня работа круглые сутки.
Энки кивнул. Он ничего не сказал. В кармане, прижатая к бедру, лежала глиняная чашка с отпечатком чужого пальца.
Он вдруг подумал, что в этот самый момент где-то в красной долине Тарн слышит то же самое. И что слушать это, должно быть, очень больно.
О проекте
О подписке
Другие проекты