Глава 2. Шахты Абзу

Первое золото достали из земли руками через три года после посадки. Энки запомнил тот день не по датам — по тому, как ругались инженеры.

По расчётам жила уходила на сто метров вглубь, широкая, как русло реки. На деле она оказалась тонкой и капризной. Она ветвилась, пропадала, выныривала снова в десяти шагах — и, казалось, дразнила. Инженеры называли это «женским нравом руды» и ругались уже не стесняясь.

Абзу лежал в двух неделях пути от Эриду, первого поселения, где стояли корабли. Жаркая долина, зажатая между красными холмами. Река текла по ней неторопливо и мутно, а воздух стоял так плотно, что ложка в нём, кажется, могла бы застрять. Здесь Энки впервые услышал выражение «пятьдесят в тени». Тени, впрочем, не было вовсе.

— Сюда, господин. Осторожнее с краем.

Кишар шагал впереди по деревянным мосткам над провалом. Невысокий, жилистый, с обожжённым лицом и руками, на которых кожа давно стала похожа на старую кору. Дома, на Нибиру, он вёл баржи по каналам. Здесь вёл людей в землю и ни разу не пожаловался вслух. Энки ценил в нём это больше всего: люди, которые не жалуются, обычно успевают заметить то, чего не заметили другие.

Следом шёл Нинурта. Сын Энлиля был молод по меркам их рода — всего двести с небольшим — и ещё носил в осанке то, что носят все молодые командиры: уверенность человека, которого никто пока не подвёл. Он шёл так, будто холмы вокруг принадлежали ему.

— Сколько сегодня? — спросил он, не глядя на Кишара.

— Тридцать одна мера.

— Отец требует сорок.

— Отец видел расчёты, — сказал Кишар ровным голосом. — Я вижу породу.

Нинурта промолчал. Энки заметил, как дрогнули у него желваки, но ответа не последовало. С Кишаром спорить было трудно: он ни разу не повысил голос ни на кого за три года — и от этого его тишина весила больше чужого крика.

Они спустились в шахту.

Лифт был грубо сколочен, на тросе, который держался только благодаря упрямству тех, кто его ставил. Горизонты уходили вниз один за другим, и с каждым воздух становился жарче. На третьем Энки показалось, что он дышит из печи. На пятом он перестал замечать жару и стал замечать другое: тишину. Не ту, что бывает в пустом помещении. Другую. В ней что-то прислушивалось.

— Здесь, — сказал Кишар и поднял фонарь.

Жила лежала в стене, как шов на старой одежде. Тонкая полоса, не шире ладони, тусклая, почти незаметная. Но когда луч упал на неё под нужным углом, она вспыхнула так, что Энки на секунду зажмурился.

— Сколько её?

— Здесь немного. Но она идёт под холм. Если взять левее, где тонкий пласт пересекает речной ил, там самородки лежат почти на поверхности. Мы нашли их неделю назад.

Кишар достал из кармана тряпицу и развернул её. На ней лежал кусок золота размером с кулак ребёнка — неровный, тёплый от тела и тяжёлый.

— Возьмите.

Энки взял. Тяжесть была такой, какой он не ждал. Это был не тот холодный слиток, что лежал на приборном столе корабля. Этот был шершавый, с землёй в трещинах, и казалось, что он ещё не решил, отдаваться ли.

— Лугаль нашёл, — сказал Кишар. — Мальчишка. Ему триста лет, а он лазит по осыпям, как козёл.

Из темноты вышел юноша, тонкий и пыльный, с глазами, которые светились от гордости и усталости одновременно.

— Господин, — выдохнул он. — Он ведь настоящий?

— Настоящий, — сказал Энки. — Спасибо тебе.

Юноша покраснел так, что это было видно даже сквозь грязь. Потом он протянул руку, и Энки увидел: в трещинах на ладонях у мальчишки застряла золотая пыль, мелкая, как рыбья чешуя. Он её отмывал — видно было по красным, обдёрнутым до мяса пальцам, — а она всё равно оставалась. Золото не отмывается с рук того, кто его вытащил из земли.

На поверхности стояла машина, которую рабочие называли Молотом.

Это была резонансная бурильная установка высотой с трёхэтажный дом, питавшаяся от реактора, что гудел за холмом. Молот пробивал породу звуком. Он находил в камне частоту, на которой тот начинал рассыпаться, и наращивал её, пока стена не превращалась в щебень. Красиво, быстро, но очень капризно.

В тот день она сломалась в четвёртый раз за неделю.

— Опять, — устало сказал мастер, молодой и худой, с обмотанной тряпкой рукой. — Опора гуляет. Мы подтягиваем, а она на следующий день снова ползёт.

— Земля сдвигается? — спросил Энки.

Мастер пожал плечами.

— Земля, господин, не движется. Это же камень. Просто опоры не держат.

Энки не ответил. Он смотрел на указатель, привинченный к стойке Молота. Это был старый навигационный прибор, ещё с корабля: стрелка в нём всегда показывала на север, как положено, и сейчас показывала. Но она дрожала. Мелко, еле заметно, словно ей что-то мешало.

— Давно она так? — спросил он.

— С тех пор, как включили Молот, — сказал мастер и вдруг смутился. — Мы думали, это от реактора.

— Наверное, от реактора, — сказал Энки.

Он не поверил себе. Но наблюдение было слишком новым, слишком странным и слишком неуместным, чтобы говорить о нём вслух. Он записал его в память прибора и пошёл дальше.

Энлиль прибыл на третий день, вместе с грузовым челноком, и привёз с собой не запчасти, а ведомости.

— Тридцать одна мера, — сказал он, глядя на бумаги. — Я просил сорок.

— Ты просил сорок, пока не видел породу, — ответил Энки.

Они стояли на краю карьера, в тени навеса. Энлиль был старше, шире в плечах и всегда казался выше, чем был на самом деле. Он вёл разговоры так, как ведут тяжёлые машины: не оборачиваясь и не сворачивая.

— Нас здесь двести, — сказал он. — Двести на две тысячи километров вокруг. Нужно в десять раз больше.

— Откуда?

— Привезём.

— Корабль идёт сюда сорок лет. Пока привезём, пока те вырастут...

— Тогда другие.

Энки повернулся к нему.

— Какие другие?

Энлиль не ответил сразу. Он смотрел на красные холмы, где в двух днях пути, за рекой, жили Красные. Оттуда по ночам иногда доходил тихий свет — не огонь, а что-то мягче. Энки знал: брат смотрит туда не первый день.

— Они живут рядом, — сказал наконец Энлиль. — Их тысячи. Они сильные, здоровые, живут тысячелетиями. И ничего не делают.

— Они делают то, чего мы не понимаем.

— Вот именно. Они не понимают, а мы умираем.

Это была правда. И Энки это знал. Он лишь не знал, как сказать брату, что правда и то, что с ней делать, — не одно и то же.

— Я поговорю с ними, — сказал он. — Но без давления. Они не из тех, кого можно заставить.

— Всех можно заставить, — сказал Энлиль. — Вопрос только в цене.

Он сложил бумаги и пошёл к челноку. Через плечо добавил, не оборачиваясь:

— Только не затягивай. Отец ждёт.

Вечером в лагере горел костёр.

Это было почти нарушением: открытый огонь на жаре запрещался, но в тот вечер никто не стал его гасить. Горняки сидели вокруг, чёрные от пыли, с кружками мутного напитка, и впервые за много недель говорили не о породе.

Энки не был лишён приглашения, но остановился чуть поодаль, в темноте. Он давно привык слушать, не показываясь.

— А я вот что скажу, — говорил кто-то. — Дома нас считают героями. На площадях стоят статуи. Говорят: горняки Земли, спасители Нибиру.

— Хорошо, что они не видят, как мы тут спим, — отозвался другой голос.

Смех был короткий, лишённый веселья.

— А я вот думаю, — тихо сказал Лугаль. — Мы ведь здесь не рабы. Нас никто не заставляет. Мы сами вызвались.

— Вызвались, — согласился Кишар. — Потому что так надо.

— Тогда почему...

Юноша запнулся.

— Договаривай, — сказал Кишар.

— Почему мы работаем как рабы?

Никто не ответил. Костёр треснул, выбросив искры, и они на секунду повисли в густом воздухе, красные, как маленькие глаза.

— Потому что пока больше некому, — сказал Кишар. — Пока.

В этом «пока» Энки услышал то, что услышал бы любой, у кого есть слух. Это не было ни угрозой, ни жалобой. Это было просто сказано. Так говорят о вещи, которая обязательно случится, — только никто не знает когда.

Он ушёл в темноту, не потревожив их. В кармане лежал самородок, который ему так и не удалось отдать. Он был уже совсем не тёплым. Он остыл, как остывает всё, что слишком долго держишь в руке и никому не показываешь.

На небе над красными холмами взошла незнакомая луна. Энки подумал, что на родине таких не бывает. И что, если он сам не станет думать об этом очень осторожно, то скоро забудет, как выглядит родное небо.

Но думать об этом было уже некогда. В Эриду ждал разговор с Красными.