Стилизованный текст – это не только пиршество эрудиции и фантазии, но и редкое искусство, ведь любое выпадение из стилизации может быть замечено читателем и испортить все впечатление. В этом плане хорошо, что большинство из нас не очень знакомо с китайскими классическими источниками, а потому готово верить, что и сто лет назад китайцы жили, думали и чувствовали себя так же, как и сегодняшние. Может, так оно и было, но ни доказать, ни опровергнуть это невозможно, поэтому остается только верить в авторские описания, и здесь очень помогает атмосфера, обстановка, исторические факты, нормативные события любой человеческой жизни, где бы она не протекала.
Это было мое первое знакомство с творчеством нобелевского лауреата, и тема у книги, скажем прямо, довольно специфическая. Первые части показались довольно безопасными, напоминая старые фотографии, раскрашенные современными технологиями, но к середине все поменялось, и я даже подумывала остановиться и дальше не читать, поскольку китайский фольклор для меня не очень постижим. Возможно, кто-то, как, видимо, автор, испытывает модальное волнение и даже катарсис по поводу жестоких китайских наказаний, как-то очень естественно вплетенных в быт и ментальность китайцев, но мне это показалось довольно диким: почему-то, возможно, потому что я знала о разных последующих событиях в Китае, было страшно думать, что еще в 1900 году, когда начинается эта история, применялась «казнь тысячи усекновений», так натуралистично и эстетски изощренно описанная автором.
Я прочитала книгу с двойственным чувством. Несмотря на картинность, декоративность, даже кинематографичность описаний, текст оставлял ощущение некоей извращенности, вынужденного втягивания во что-то запретное, табуированное. Более того, мне казалось, что ее смысловой фокус был намеренно смещен от сюжета именно к этим описаниям, а сам сюжет выполнял функции декорирования, превращался просто в их рамку (почти как в порнографии). Но все же, видимо, автор не просто иллюстрировал тезис Й. Хейзинги «Жестокое возбуждение и грубое участие, вызываемые зрелищем эшафота, были важной составной частью духовной жизни народа. Это спектакли с поучением. Для страшных преступлений изобретаются страшные наказания», он делал это через призму сознания самого заплечных дел мастера, ни много, ни мало - гордящегося своим жестоким искусством, насыщающим его чем-то бóльшим, чем просто устрашение и удивление.
Но, казалось бы, в чем проблема? – Не нравится читать, бросай! Возможно, в моем случае это было бы правильнее всего, но мне хотелось понять творческую мотивацию автора. Кем он себя чувствовал, создавая эту историю? – Художником? Исследователем? Нарушителем этических границ? Провокатором? Прорицателем? Неужели он сам наслаждался подобными многостраничными физиологическими экскурсами? Если он заимствовал описание из средневекового труда, то с какой целью он решил поведать современному читателю об этом? Зачем ему это было нужно? И нужен ли вообще литературе подобный шок?
Ничего этого я не поняла. На мой взгляд, даже у исторической фантазии есть этические и эстетические пределы, чтобы повествования не превращались в «dark literature», потакая чему-то низменному, средневековому в читателе. Может быть, автору и хотелось проанализировать сам феномен жестоких казней и рождаемый ими личный и публичный эффект, но меня этот текст заставил задуматься о покушении на психическое здоровье читателя (у кого-то он вполне может стать по меньшей мере триггером панической атаки). Может быть, он экспериментировал с удовольствием и ужасом, пытался найти тонкую смысловую грань, за которой одно превращается в другое? Я не знаю, а думать об этом сейчас, когда книга прочитана, и вовсе не хочется. Хорошо, что в мире есть вытеснение - этот текст я больше не буду вспоминать.
