Зато «веселых лучиков» в этой человеческой энциклопедии хоть отбавляй, что немного шокирует. Ведь, оглядываясь на его быт и работу, сложно поверить, будто бы у этого человека много поводов для радости.

Дед улегся на ковер у стены, все еще подхихикивая над глупой девицей и аккуратно извлек из кармана мое кольцо.

Честно, я невольно вздрогнула, когда он, подслеповато щурясь, начал его разглядывать очень близко поднеся к глазам.

Вновь сжавшись в тревожную кнопку, не могла отделаться от ощущения, что он не лиловый камень разглядывает в золотой оправе, а мои внутренности через кожу.

— Тебе неприятно, когда я его трогаю? — проницательно заметил Идир.

— Мне, даже смотреть на него тяжело, — призналась, не в силах отвернуться. — Слишком дорогая мне вещь и очень больно делает.

— Она до того, как ты такая стала, принадлежало кому-то важному?

Вскинулась невольно и медленно кивнула.

Вот тебе и человек из древности. Ох, и липовый я юрист. Сама же себе запрещала недооценивать людей, а стоило оценить уровень текущей цивилизации, как тут же окрестила здешних идиотами.

Давай, создатель, тыкай меня дальше в кучу действительности.

— Моей маме, не по крови, — опустив голову ниже и покорно принимая реальность, ответила честно.

— Инирия, ты можешь рассказать, как стала духом? Не зови меня Хозяином, называй Амгар Идир, это будет звучать, так, как если бы я был старше тебя по роду и возрасту, и ты выражала положенное почтение. Не хочу, чтобы другие, если увидят, считали тебя рабой. Я вижу — по душе ты свободная. Если получается, не разрешай себя гнуть и ломать.

Кивнула и почему-то едва не расплакалась.

Рабой? Теперь я навсегда раба, но пока еще этого не почувствовала, но, всей кожей ощущаю, что Идир будет очень редким случаем ЧЕЛОВЕКА.

— Амгар Идир, прикажите мне это, пожалуйста.

— Несчастный верблюжонок, — покачал он головой и с неудовольствием покачал головой. — Инирия, я приказываю тебе не разрешать унижать себя и всегда искать в себе силы бороться… ну-ка.

Я словно оглохла после сказанного. Каждое слово приказа превращалось в тонкую проволочную сеть и сковывало меня по рукам и ногам, а потом и вовсе впиталось под кожу и впаялось в холодное недвижимое сердце, заставив его сделать маленький и тихий удар.

Пока я дышала ртом от накативших незнакомых ощущений, Амгар удалился в дальнюю комнату и зашуршал там, чтобы вернуться и надеть мне на шею поверх платка и балахона плотную, похожую на бронзовую, цепочку с крупным овальным кулоном, довольно тяжелым, состоящим из двух половинок и защелки. Что-то подобное я видела, только куда меньшего размера. В наше время туда фотографии вставляли, а раньше, вроде, локоны.

Помучавшись с замочком, с интересом услышала щелчок и в мою ладонь упала…фасолинка.

Удивленно осмотрела его сухую глянцевую поверхность и перевела вопросительный взгляд на Идира.

— Вещь моего рода, передается от отца к сыну или от матери дочери. Абау — фасолина. Она выживает в самые непростые времена. Может годами или десятилетиями спать, не портиться, а потом попасть в правильные добрые почвы и снова начать жить. Ты не Инирия, ты — Абау. Тебя оторвали от рода и высушили. Ты будешь переходить в руки разных людей и спать, может, от злобы людей станешь еще суше. Но потом, наше великий и милосердный отец даст тебе добрую почву, и ты проснешься.

Он сжал кольцо и посмотрел строго на меня, обдав странным и ярким запахом сухой, почти укрепленной пламенем глины и четко проговорил.

— Джинния, мое первое желание. Я хочу, чтобы ты всегда носила это сокровище моего рода и с неугасаемой верой в душе, ждала того дня, когда сможешь, как эта фасолина, начать жить по настоящему.

Я задрожала. Все навеянное одеяние рассыпалась искрами силы, создавая локальный вихрь вокруг моего тела. Кольцо в руках Идира засветилось, играя всеми оттенками розового, красного, фиолетового и синего, чтобы всем этим собранным лучом ударить мне в грудь.

Кулон в судорожно сжатых пальцах захлопнулся, цепочка его накалилась, оплавилась, превращаясь в монолитную тонкую цепь под цвет моих браслетов и подаренная вещь опустилась на грудь, полностью мимикрируя под остальные украшения.

Я дикими глазами смотрела на человека, загадавшее такое нелепое, даже глупое желание из их итак ограниченного количества.

Зачем?!

— Зачем? — выдохнула я. — У вас же их только четыре! Это же… это же глупо!

Восхищенно вздохнув, после просмотра волшебного представления, Идир пожевал губами и лег на свой топчан, пряча мое кольцо в складках своего одеяния.

— Делай добро и бросай его в воду. Отец наш подарил мне желания и тебя, я подарил тебе желание и отблагодарил Его. Глупая Абау. Давай ложиться спать. Ночи холодные, наколдуй себе теплое. Завтра так много работы, а я так стар и устал. Ты молодая, если тебе нет нужды спать, делай что хочешь. Можешь гулять по пескам или найти оазис и наслаждаться его свежетсью. Идиру нужно отдыхать.

— Да, Амгар Идир. Добрых снов.

Моргнула я, совершенно не понимая мотивов этого странного мужчины и тихо растворившись, покинула его дом.

 
***
 

А тот запах мне не привиделся, и весь опыт той, уже далекой и призрачной человеческой жизни оказался бесполезным.

Человек был создан из глины и ею же пах до скончания своей жизни. Но и глина бывает разной. В ней есть примеси, ее добывают в разных местах, и сама она с возрастом меняется.

Самыми мерзкими и тошнотворными были те, чье тело источало смрад болотной жижи. Той самой сырой и склизской глины, что ковшом, вместе с водорослями и торфом зачерпнули с самого дня. В таких трясинах еще обычно прекрасно прячутся трупы.

А лучшим из возможных ароматов был и навсегда останется запах Амгара Идира. Там, где уже не глина, а обожженная солнцем и огнем души, почти керамика, практически чистый костяной фарфор.

Глупая джинния гуляла по пескам всю ночь, ныряла в оазисы и хмельная от первого желания, пила яркий звездный свет, тыкала палками в змей и создавала воздушные вихри, перегоняющие шарики сухой травы из одного угла каньона в другой.

Утром пожилой аз-Зенати приказал претерпеть изменил внешности и видеться окружающим дочерью их племени и представил односельчанам внучкой, везде таская за собой.

Абау учили местным традициям, не разрешали помогать вскапывать огород, обучали стрельбе из лука, заплетанию правильных кос, рассказывали вечерами сказки и их версии устройства вселенной.

Мы танцевали с молодежью у костров, прыгали через алые всполохи пламени. Меня настойчиво и непринужденно заставляли любить мир. Слушать его и улыбаться во все белые ровные зубы.

Это были самые замечательные полгода, которые я помню и перебираю в пальцах как гладкие янтарные бусины. Время честности, любви и безопасности.

Дедушка Идир загадал все положенные желания.

Он дотошно выспрашивал, может ли он чем-то помочь, как-то освободить меня или что-то еще.

Увы, разрушать мою личность он отказался, и кольцо осталось целым. Самому ему слишком мало оставалось лет жизни, чтобы вручать их мне, как издевку.

Я желаю, чтобы все эти земли получали вдоволь влаги земной и небесной, давая хорошие урожаи исправно, до скончания веков.

Я исполнила ровно столько, сколько он пожелал, не меняя ни единого смысла. Дрожь тела и феерия света выпала первым за несколько лет дождем, от которого восторженно визжали дети, мгновенно завалявшиеся в грязи по самые брови.

Плакали старики, уставшие, высохшие, готовые отдать жизни, лишь бы не съесть лишнего куска и позволить детям жить дальше.

Их слез я старательно не видела, потому что дождь и грязь залепили глаза и нос. А мелкие обыгрывали меня в грязевые снежки с разгромным счетом.

Я желаю, чтобы в каждом селении этой пустыни открылось хотя бы по одному источнику пресной воды, которые никогда не иссохнуть, не засолятся и не испортятся каким-либо другим способом.

Мы пили воду руками, черпали ее, прикладывая к лицу, терли глаза, зубы сводило от холода, но не было людей счастливее в этом мире.

Я помогала с правильным загадыванием. Писала, подбирала слова, зачитывала и предлагала. А Идир жмурил глаза и пожимал плечами. Он верил мне, моей честности и искренности.

Он делал добро и кидал его в воду.

В меня.

И предать это доверие, все равно что умереть заново.

Я желаю, чтобы каждый из моих потомков получал ровно столько, сколько заслуживает.

Последнее желание.

Безумное, как и все, что делал этот пахнущий зноем старик, так далеко от глины и так близко к первородному пламени.

— Почему так? Разве не лучше пожелать удачи? Или здоровья? Или богатства?

Мы сидели на остывающем вечернем песке и курили. Он трубку, я такую же, но из магии.

Сладковатый табак извивался причудливыми лентами и таял в свете горящего оранжевым закатом. И тем обиднее было получить именно в этот прекрасный день, когда пустыня начинала дышать после обильных дождей, последнее желание.

Словно прогнали.

Словно выкинули прочь, как ненужного котенка.

Я смотрела c осуждением и плохо скрытой обидой.

— Удача делает людей слабыми и ленивыми. Если мои дети будут трудится, то и получат все, что пожелают. Если наполнятся злобой, жестокостью и ложью, то и не добьются ничего, и власти не добьются, а значит и зла другим не причинят.

Он перевернул трубку и вытряхнул содержимое, постукивая ей о камушек, а потом поднял на меня слезящиеся глаза и с трудом вздохнул.

— Боль, моя маленькая Абау стала такой большой, что терпеть ее больше не получается. Я умру в ближайшее время, а значит тебе пора лететь дальше и искать свою лучшую землю для прорастания. Никогда не теряй надежду, как бы ни была темна ночь.

Кольцо в его кармане светилось. Реальность расслаивалась полуденным миражом, а человек с помутневшими глазами, свесил голову на грудь и ушел.

Ушел. Не пожелав себе продления жизни, не пожелав себе здоровья или хотя бы последних дней жизни без боли.

Ушел. Оставив меня внутри лампы задыхающиеся от муки потери самого достойного и прекрасного человека, во всех моих жизнях.

 
***
 

Думается, что для джина первый хозяин, запоминается также ярко, как первый мужчина для женщины или же первая женщина для мужчины.

Но это ложь. Амгара Идира я бы запомнила, в какой бы момент ни попала к нему..

И тем сильнее видна тьма, чем сильнее горит свет.

Идир был абсолютом, которого я искала в каждом последующем хозяине и никак не находила.

Череда быстрых, скороспелах желаний протекала широкой рекой тем обильнее, чем проще и понятнее был человек.

Они хотели денег, жизни, развлечений и власти ровно столько, сколько в своем черепе могли вообразить масштаб.

Этих лиц я даже не запоминала.

Просто эпизоды.

Просто элементы пейзажа, смазанные за окном скоростного поезда.

Просто облако глиняной взвеси, залетевшее в открытую для проветривания форточку.

Тяжелее всего давались психопаты. Искаженные детством, болью, наследственностью, жестокостью других…чаще всего мужчины.

Почему так? Возможно, они не понимали ценности жизни, не создавая ее. А может особенности взросления диктовали им свои условия.

Самые длинные и ужасные периоды я проживала в руках таких мужчин. Они были знакомы с казуистикой нисколько не хуже самой меня. Приказывали подробно объяснять им их права, высчитывали и выписывали границы дозволенного и прекрасно перешагивали тот слабенький рубеж, который мог меня защитить.

Как и предполагалось, насильнику нет разницы, хочешь ты его или нет.

Мне кроили тело, разум и восприятие, заставляли превращаться в мужчин, мальчиков, девочек и зверей, закрепляя эту форму тела на весь период служения.

Каждое желание такой хозяин составлял с ужасающей скурпулезностью, который бы позавидовал адвокат дьявола.

Глядя на таких «сынов божьих» я искренне не понимала, как Он, мог призвать меня в руки ЭТОГО для изменения мира.

Почему нельзя, чтобы мной творили хорошее?

Мир этот, лишь отдаленно похож был на наш.

Население — люди.

Континентов три, и этап развития — нормальный. Я бы сказала, средние века. Колеса есть, пристегнуты к телегам. Письменность, религия, светская власть, замки, каменные постройки, судоходство.

Вот в последнем заключалась и проблема.

Один из континентов обладал более лучшими природными условиями, а следовательно и прогресс был побыстрее.

Глиняные человечки, как водится, нашли не похожих на себя и давай их порабощать, истреблять и грабить.

Затянулись противоборства, потому что аборигены тех других земель, хоть и отстали в развитии, но агрессивность не растеряли. И пошла потеха.

Я попала в лапы Сирина Непобедимого. Высокого, плечистого, вдохновенного, сероглазого, светловолосого, прекрасного, лучезарного…садиста.

Он проделал все то, что делал в информационном и изучательном плане его вид, и создал из меня свою королеву.

Народ, обожающий своего великолепного повелителя, млел от восторга, глядя на свою новую правительницу, прямо-таки небесное создание, являющееся точной копией дочерей одного из аристократических родов этого мира.

Да.

Светоносный подонок, взял в жены Каролину Адварску и запер ее. Из полученного в руки джина слепил полностью ему подвластную копию и измывался над обеими.

Только настоящую Каролину щадил, потому что она рожала ему наследников, а меня пользовал в свое удовольствие, с каждым днем все больше и больше раздвигая грани допустимого.

У меня не текла кровь, но боль я чувствовала.

Мне запретили даже прикасаться к лампе, что было предусмотрительно, ведь на пятом десятке лет в этом служении мне было настолько плевать на память прошлой жизни, что я искренне мечтала раздробить кольцо ближайшим камнем.

Сирин был настолько же порочен, насколько идеален снаружи.

С моей помощью, всего за два правильных желания, он устроил тотальный геноцид и стал полноправным властителем всей суши.

Прекрасный политик, удачливый военачальник, справедливый правитель и гениальный стратег.

Да. Это все он. Ума ему было не занимать. Видимо, все реакции сердечной мышцы он еще в утробе променял именно на качественный мозг.

Свое лицо я не видела все эти годы, оно медленно, капля за каплей стиралось из моей памяти и глядя голубые глаза и белоснежные локоны, с трудом вспоминала, какого же цвета мои собственные отличительные черты.

Меня заставляли играть роль счастливый жены и матери, женщины.

Правду знала лишь Каролина, чьим единственным собеседником кроме ее мучителя я была. Именно я следила за ее здоровьем, смазывала синяки и ссадины на теле, разминала затекшую поясницу на большом сроке и принимала на руки каждого из детей, мгновенно вынужденно отбирая их и приляюдно нарекаю своими.

Она плакала всегда, постоянно, цеплялась за мои руки, валялась в ногах, судорожно сотрясаясь в схватках умоляла не забирать ее малышей, хотя бы разрешать кормить их. Но приказ обойти я не могла и каждый раз беря на руки пищащий комочек, ощущала себя чудовищем.

Измотанная родами, располневший, практически лишившаяся зубов и здоровья, женщина проклинала меня, пыталась убить, а потом вновь и вновь радовалась моему приходу, потому что лучше я, чем Сирин.

И на моих же руках Каролина Адварская умерла на седьмой год своего брака, подарив империи Сирина троих сыновей и двух дочерей.

Я сидела рядом, наблюдая, как капля за каплей уходит ее жизнь. Как стираются рукой приближающейся смерти все годы боли отчаяния, как светлеют глаза и все шире расползается улыбка, того, кто стремительно освобождался от власти тирана.

Во мне не было в тот момент жалости, я просто безумно завидовала, жадно ловила каждый ее вздох и желала также уйти, сбежать, раствориться в вечности беспамятным духом.

Женщина ушла на закате, не жалея и не прося ни о чем, лишь последний победный взгляд она бросила на меня и навсегда перестала дышать.

Сирин зашел вечером, брезгливо тряхнул плечом и приказал мне сжечь ее тело, а после убрать комнату до блеска и проветрить.

Если бы могла, я бы смеялась и плакала, потому что специально дождалась полуночи и только тогда принялась сжигать тело королевы, без королевства.

Это был четвертый день их десятидневной недели, почти четверг. И мстительно разводя бездымное пламя, я надеялась на высшую справедливость. Почему она свободна, а я нет?!

Пусть станет джинном и поймет, какого это.

Увы.

Кометы не было. И в свете осуждающих ледяными глазами звезд, я вручную, как было приказано, оттирала покои Каролины, проклиная всех и вся, потому что от разрывающей боли, не могла даже плакать…потому что мне запретили.

Пепел я аккуратно смела в мешок и высыпала в саду. Раз Он даровал тебе избавление, посмотри хотя бы после смерти на эти белые розы, которые так любила.

А годы мучения потекли дальше. И никто не видел настоящего лица Сирина, кроме меня.

Если бы не первое желание Идира, я бы сдалась.

Но редкие уколы сердца изнутри в моменты отчаяния заставляли не разложиться морально.

Этот диссонанс навязанной веры и окружающей действительности так сильно меня выматывал, что проснулась она — злость. А та переросла в жестокость.

Как-то, глядя на расслабленное лицо Сирина, я заращивала в тишине роскошной спальни полученные за ночь повреждения, и внезапно даже для себя, улыбнулась.

Гибко поднявшись с постели так, что не шелохнулось ни единого волоска на голове супруга, я посмотрела на буйствующий белый розарий под балконом и улыбнулась вновь.

Смех душил, рвался наружу и щекотал небо, но я зажимала рот рукой.

Педантичный муж запретил мне почти все, что могло ему навредить даже косвенно. Но он совершенно точно, не был богом.

Ведь как известно, только ОН может предусмотреть все, и то допускает существование таких как Сирин.

Я взяла со столика нож и принялась упоенно разрезать кожу, руки, ноги, живот, спину. Имитировала истекание крови, терпя боль и улеглась обратно, с трудом сдерживая регенерацию.