Миф первый. Джинны и джиннии

Джиннов, как и ангелов в мире всегда постоянное количество. Скорее, во всех мирах огромной мультивселенной, по которой они вполне успешно перемещаются, если появляется такая необходимость.

И, если первые, добровольно, то вторые — принудительно.

Ни в одной реальности ты не найдешь копию, отражение или клона того, кто рожден в четверг.

Сила джинна — константа и, когда один ее сосуд погибает, вся она собирается в один огромный шар и мчится среди миллиардов звезд в поисках нового носителя.

Поэтому, если над вашей планетой пролетает огромная хвостатая комета, значит где-то рядом скоро родится новый джинн.

И для меня это слишком ненавистно, чтобы быть прекрасным…

Исконные джины были наказана за восстание, за попытку подрыва власти, за то, что совершали.

А за что может быть наказан человек, чья жизнь итак оборвалась?

Да еще так нелепо…

Хотя, если порыться в самых потайных участках души, я прекрасно знала, за что награждена сомнительной честью — пополнить ряды, живущих на привязи.

Сколько себя помню, в своей человеческой жизни, я больше всего ценила свободу, и за нее безмерное число раз проклинала мироздание.

Первой моей свободой, стала свобода от неблагополучной семьи, в которой бутылка ценилась больше, чем ребенок. Не важно, что он сделает или скажет, он виноват уже тем, что он не содержит в себе алкоголя.

Поэтому, в возрасте пяти лет органы опеки изъяли маленькую отощавшую девочку-оборвыша из грязных рук безответственной семейки, которая без пособий от государства, успешно сдохла в течение последующих несколько лет, отравившись некачественной выпивкой.

Так я избавилась от кандалов и получила свой первый кусочек свободы, который со временем становился все меньше, по мере того, как росло число ограничений, правил и условностей, которые неукоснительно должен соблюдать любой ребенок, живущий на попечении государственного бюджета.

Как-то, Лидия Викторовна, наша нянечка, сказала мне, жадно заглатывающей еду, принесенную ею украдкой после отбоя: «Учись, милая. Знания и деньги, вот что сделает тебя свободной и независимой.»

Неокрепшее сознание, почему-то решило зацепится именно за это наставление и каленым железом выжечь его в детском мозгу.

Может быть потому, что пахнущая сдобой и добром женщина гладила меня по голове и искренне верила, что делает как лучше?

Я училась. Я пахала. Я сосредоточилась на одной цели и шла к ней, не щадя ни свои собственные чувства, ни чувства окружающих.

По достижении совершеннолетия, меня культурно выпустили из детского дома, отдав ключи от квартиры почивших родителей, документы и скудный скарб.

Ушла я не оглядываясь.

Друзей у меня не было, а единственной привязанностью стало золотое кольцо с корундом, еще советского производства, которое осталось от умершей пол года назад Лидии Викторовны.

На ее похоронах я плакала, наверное, первый и последний раз, с момента рождения. Стоя под палящими лучами солнца, смотрела мокрыми глазами на кипу цветов от воспитанников, и молча клялась на ее могиле, что обязательно достигну это волшебной и неосторожно обещанной мне свободы.

Потом был вуз, не тот который хотелось, а который приблизит цель на несколько ступеней.

Пахнущая брагой и тухлятиной двушка была вычищенна и выскоблена до состояния голых стен, полов и потолка собственными силами за несколько месяцев. Единственное, что я себе купила — мультиварку, лампу и матрац.

На юридический я поступила не только своими силами, но и всеми доступными сироте преференциями, занявшая второе из трех доступных бюджетных мест.

Увы, при наличии своего жилья, общагу мне не дали, но и черт с ней.

Я устроилась на работу в бар, беря только ночные смены. Училась на очном, делала ремонт своими руками и скрупулезно двигалась вперед, маленькими и ужасно тяжелыми шагами.

Без друзей. Без привязанностей. Без помощи и поддержки.

Чутка избалованные одногруппники, ко мне не вязались, понимая, что подшучивать надо мной — все равно что стучаться в стену тщательно изолированного атомного реактора, нудно и неинтересно. Зато они с удовольствием покупали у меня доклады, курсовые и практические.

Нет, Маугли я не была, что Вы.

Живя в социуме, я полностью его изучила и успешно мимикрировала. Одета была аккуратно, делала сама себе бьюти процедуры по возрасту, накладывала макияж, следила за волосами. Просто не жила ничем, кроме учебы и работы. В любое свободное время я или спала или училась или доводила до ума жилище.

Деньги пришли позже.

Много позже.

К окончанию вуза мое место для жизни выглядело сносно. Имелись накопительные счета, и, даже, на примете было несколько фирм, в которых я намеревалась проходить стажировку.

А потом реальность снова показала свое безразличное и отвратительное лицо, где никому и ни до кого нет дела.

Свобода от ответственности и груза социальности несет беспомощность, однако, благо мне было все равно.

В юридическую фирму меня взяли без проблем, оценив диплом и стремления к работе, а не пустой болтовне. Там я проработала два года, а потом у нас сменился руководитель.

Матвей Захарович ушел на пенсию, и на его место пришел сын учредителя. Было ему около сорока, успешный брак и двое милых детей.

И любовница в моем лице, которой был выставлен весьма прозрачный ультиматум.

Детка раздвигает ножки, или катится без рекомендаций так далеко, где о юристах знают только пингвины.

С той самой холодностью, с которой и ранее преодолевала все трудности и препятствия, я кивнула, купила комплект хорошего белья, выпила три шота настойки в баре и в нужное время пришла в нужное место.

Не сказать, чтобы интимная сторона жизни меня привлекла. Карачевский Антон Евгеньевич был в постели без предпочтений и старался произвести впечатление на молодую любовницу, приятно удивившись ее затянувшейся девственности.

Это почему-то заставило его заклиниться на мне и не выпускать из довольно потных временами ладоней несколько лет.

В благодарность за это и отсутствие скандалов с претензиями, моя карьера пошла в гору.

Шепотки? Сплетни? Осуждения? Слухи?

Все равно.

Мне делали подарки. Меня украшали, как дорогое имущество.

Пришлось, конечно, подстроиться. Но, спортзал, косметологи и салон, не так чтобы тяжелая ноша на пути к свободе.

Я не лезла в его семью, не требовала на мне жениться. Улыбалась, когда просили, наряжалась, когда требовали и послушно подставляла шейку, для поцелуев.

Прозрение пришло, как водится, весьма внезапно.

В свой двадцать девятый день рождения, выпавший на четверг, четвертого апреля, я стояла возле зеркала и с некоторым раздражением одергивала узкую юбку до колен. Она была безумно неудобной и требовала ношение того вида белья, которое так ненавистно любой из здравомыслящих женщин.

Зеленые глаза вспыхнули недовольством, и я потянулась к шее, где широкий чокер из жемчуга и фианитов, подаренный на этот Новый год так отчаянно мешал дышать.

Кто смотрел на меня из зеркала?

Где моя свобода, к которой я так долго шла?

Из зеркальной поверхности смотрит породистая собака после груминга, в дорогом ошейнике.

Почему я одета в одежду, которая безумно неудобна?

Почему в собственный день рождения я иду в оперу, которую терпеть не могу,?

Ведь после нее еще сутки болит голова, словно у стоматолога была.

Почему на мне каблуки такой высоты, при которой отдает из стоп даже в шею?

Почему я работаю на работе мечты, но искренне раздражаюсь на каждом заседании, не в силах терпеть людского гомона?

Почему почти каждый день меня касается мужчина, от которого ТОШНИТ?!

Тошнота подкатила к горлу, я ожесточенно дернула сдавливающую шею удавку и поплывшим взглядом смотрела на то, как жемчужины и камни кинулись врассыпную, ударяясь о деревянный пол.

Безумие. Меня охватило безумие.

Свобода?

Я кричала и выла, словно меня режут на части, рвала на себе одежду и волосы, царапала до крови руки и проклинала Бога.

Почему Он за мной никогда не присматривал? Почему дал эту свободу выбора, которая превратила мою жизнь в ад? Почему не остановил? Почему Ему никогда не было до меня дела? Почему я обманута свободой?!

Ненавижу!

Мне почти тридцать! Я подстилка! Я не ведаю своих желаний! Я не знаю своих чувств! Я НЕНАВИЖУ свободу!

И Он услышал.

Это был ужасно неудобный момент, чтобы услышать истерику искалеченного собственным выбором создания.

В самый разгар истерики, внезапно стало слишком трудно дышать. Окружающий мир начал схлопываться, как старый телевизор, все вокруг пожелтело и пол взметнулся вверх.

Удара я уже не ощутила, потому что смерть от лопнувшего в голове сосуда была мгновенной.

Иногда, система так неповоротлива, но именно в это день, все случилось на редкость быстро.

Вскрытие. Заключение. Кремация в том же учреждении.

Четверг. 23:05.

Четвертый день четвертого месяца.

В печи под струями бездымного пламени горит тело того, кто был создан из глины.

Оказалось, глина весьма успешно горит, чтобы в наказание за не оцененные жизнь и свободу выбора стать тем, у кого всего этого нет изначально.

 
Не ведая своих желаний, познав
чужие.
 

 
Не ценя свободу, потеряй ее.
 

 
Не желая жить, стань бессмертной.
 

Над городом летит комета. Пузырится и сходит невесомой пленкой кожа, осыпаются пеплом мышцы и кости, а на тумбочке в прихожей светится и раскачивается золотое кольцо с корундом, вбирая в себя дух и силу новорожденной джиннии.

 
***
 

Что должен сделать первым делом хороший юрист?

Изучить правила, условия, права и обязанности сторон.

Я была хорошим юристом. Очень хорошим, иначе бы, за счет только одной связи с начальством по карьерной лестнице бы не поднялась и на пол пролета.

Однако, даже несмотря на это, первое, что я сделала, это впала в продолжение начатой в прошлой жизни истерики.

Просто, потому что, когда ты приходишь в себя не в собственной квартире и даже не в больнице, а на пыльном полу неизвестного помещения, где нет ни окон, ни дверей, только чуть розоватый свет из-под стеклянного овального потолка, слишком мутного и толстого, чтобы увидеть пространство за ним, в общем - не самые это прекрасные ощущения.

Возможно, хуже было бы, если бы я оснулась в той печи или гробу…

Я каталась по полу, царапала его до сорванных ногтей и впервые с таким всепоглощающим коктейлем страха и облегчения давала волю собственным чувствам.

Когда силы покинули, я дышала надсадно, ртом и носом, чувствую, как спертый воздух этой мрачной ловушки забивает гортань, заставляя разразиться кашлем.

Раскинув руки и ноги, я просто лежала на теплом каменном полу и ни о чем не думала. Не ощущала голода, жажды, естественных потребностей. Только тело чесалось, словно на солнце пересидела или в солярии. А по мере успокоения, поняла что не слышу даже стука собственного сердца.

Это пробудило удивление.

Прижала ладонь к груди, но тихо…перевернувшись на карачки, с трудом села, расставив ноги, и надавила пальцами правой руки на запястье левой.

Минута…две…пять.

И не единого удара сердца, словно пульса вообще не существует. И только тут обратила внимание на то, что кожа какая-то странная.

Стоило подумать, что тут ужасно темно и ничего не видно, как свет усилился, очистился от примесей розового спектра и заставил широко открыть рот.

Я была почти голой и СЕРОЙ!

Холодный грифельно-блестящий оттенок покрывал каждый кусочек моего тела. Ногти белесые, волосы длиннющие, белым веером стелятся по полу и нет им конца и края. Ноги в тонких объемных шелковых брюках, закрепленные серебряными резинками на щиколотках.

Я как в сюрреалистическом сне поднялась, слегка пошатываясь и сглотнула.

Как и думала, пепельного цвета пряди лишь на пару сантиметров не доставали до пола, оттягивая голову назад своим несвойственным для меня объемом.

— Что за?

Грудь облегал широкий топ без лямок, из той же ткани, что и штаны, только расшитый серебряной канителью и зелеными камушками. На бедрах звенящее нагромождение из брюликов, монеток, звеньев, все в той же серо-зелено-белой гамме. На шее толстенное, судя по ощущения, колье, наползающее на плечи, ключицы?

Запястья запаяны в широкие узорчатые наручи, тянущие вниз кандалами.

Я махнула руками, словно пытаясь стряхнуть эту тяжесть, но пол так резко отдалился, что меня накрыл новый шок.

Ноги исчезли, сама же я взмыла под потолок, а ниже пояса был туман!

Прям густой, словно мне конечности подожгли.

Вой вышел знатным. Метаться по замкнутому пространству, ударяясь об потолок и стены, не имея возможности остановиться, было отчасти даже весело, если исключить лютейшую панику.

В конечном итоге, как сказочная птица, я ударилась о землю и ноги вернулись на свое законное место. Я вцепилась в них руками, ощупывая колени, голени, бедра и пальцы.

Мистика какая-то! Полнейшая!

И в этот момент появились они, письмена.

Фиолетовые буквы, словно выдолбленные в камне, вились вязью похожего на арабский языка, но прекрасно переводились в моем мозгу, складываясь в ужасающие по смыслу речи.

«Раб лампы, отныне и до конца, ты принадлежишь миру духов. Рожденная в четверг, прими свою новую жизнь со всеми ее тяготами и обязательствами…»

КТО?! Раб лампы?! Рожденный в четверг? Мир духов?!

— Я — джинн?!

Не веря в увиденное, приблизилась сомнамбулой к стене и коснулась завитков, снова невольно обратив внимание на цвет своей кожи.

Так.

И что? Я умерла? Получается, умерла в своей день рождения, как самая последняя неудачница? Кажется был как раз четверг…

И теперь я джинн?

Глубоко вздохнув, нашла взглядом уже прочитанные первые строки и остро пожалела, что не на чем записать. Слог текстов был витиеватым и остатки мозга той другой жизни требовали упрощения.

Ладонь кольнула и уже в каком-то отстраненном оцепенении, сжала в руках обычную шариковую ручку и кожаный ежедневник, точно такой же, как лежал у меня на столе дома.

Палец нажал на кнопку и щелчок раздался в окружающей тишине так громко. Я щелкнула повторно. Потом еще раз и еще.

— Ага….ага. Душно что-то

Поток свежего воздуха рухнул сверху и в мгновение ока избыл затхлость окружающей меня пустой комнаты.

— Ага, — проговорила я, еще раз щелкнув кнопкой ручки. — И пыльно.

Странное пощипывание кожи длилось около минуты, но разводы пыли, оставленные на полу моими босыми ступнями пропали. Воздух стал едва ли не кристальным, а запах озона намекал на причастность дезинфицирующей лампы.

«…и познаешь ты собственную душу, отделяя истинное, от ложного. И желания хозяина станут явью, но не твоими желаниями…»

Сглотнула сухим горлом.

— Коньяк, пятнадцатилетней выдержки.

Зажала ручку разворотом блокнота и выпила из появившегося сосуда, чувствуя, как высокоградусный алкоголь выжигает панику и неверие происходящего.

Не знаю как там должно быть у духов, но мне по шарам накатило знатно.

— Воды, холодной.

Запила, не по правилам, но максимально желанно.

Стакан, подброшенный в воздухе, к моему искреннему восторгу, растворился.

Сделала пометку в блокноте и двинулась вдоль стен, записывая любую фразу, которая могла не стыковаться с остальным текстом и привести к юридической казуистике, помогая мне понять и…выбраться?

Полагаю, я единственный джинн во вселенной с ежедневником и сигаретой в зубах, ползающий вдоль стен лампы и выписывающий нюансы своего существования.

 
***
 

Не ясно, что там с наказанием, но пока что, эти…неизвестно сколько дней моей новой жизни были самыми свободными и спокойными за обе.

Все получалось довольно интересно.

Я качнулась в кресле качалке и подтянула сползающий плед.

Сочное яблоко в руке именно такого вкуса, как и хотелось, приводило в восторг и я даже улыбалась. Не той вымученной протокольной улыбкой, что клеила на себя долгие годы, а искренней, пусть и некрасивой, по мнению бывших коллег. Одна из них, бухгалтерша Леночка, морщилась и навешивала сравнений с голодной акулой, демонстрирующей жертве весь набор зубов.

Подкинула огрызок и перелистнула страницу собственных записей, где тщательно структурировала все выписанное.

Я — дух.

Мне не требуются для поддержания жизни: еда, вода, посещения туалет и прочее.

Одежда, питье, продукты, предметы наколдованной в лампе обстановки — все это часть меня. В буквальном смысле, словно я срезаю кусочек кожи и леплю из него необходимое, что помнит и хочет создать мой разум.

Из пищи только то, что когда-либо ела и пробовала.

Получается, что из собственное магии создается еда и после ее поедания, отщипнутый кусок эфира встраивается обратно в мой волшебный организм.

Звучит весьма дико и мерзко, но… мне, резко захотевшей домашнего борща и навернувшей целую кастрюлю, стало параллельно.

А еще, «познать себя» стало на порядок проще, когда никого вокруг нет и посторонние не стоят над душой со своим важным мнением.

Оказалось, что мне вполне нравится вкус брокколи, и безумно раздражают дорогие устрицы и лобстеры. Что спать я люблю на жестком и застелить постель шершавой бязью, а не скользким шелком.

Размеры моего вместилища изнутри были весьма, можно сказать, абстрактными. По мере необходимости они становились меньше или больше и не заставляли ни в коем случае ощущать клаустрофобию. Да у меня ее просто не было!

Наоборот, я никогда в жизни не чувствовала себя настолько в безопасности.

Скорее всего, этому способствовала информация, что в лампу помимо джина никто не может забраться.

Это же так потрясающе! Изучив и вычленив все, что только можно, я разошлась ни на шутку.

Так, вместо комнаты посреди лампы стоял — сруб.

Да. Маленький дом из трех комнат: кухни-гостиной, ванной и спальни. Огромные стеллажи, к сожалению заполненные весьма скудно только теми книгами, что я прочла за свою жизнь человеком, но ведь можно же потом, когда выберусь, наколдовать себе еще?