Вокруг дома появились растения, прудик и пели птицы. Менялся световой режим от ночи ко дню. К сожалению, как синхронизировать его с реальность я пока не понимала, поэтому просто делала из дня ночь, когда хотела.

Я могла внутри лампы имитировать обычную жизнь в любом ее проявлении, кроме техники…но и это не пугало.

Правда с одеждой вышел затык. То, в чем я очнулась, оказалось чем-то вроде формы, и меня в нее выбрасывало, после каждого превращения в безногий вихрь.

Убрать я смогла почти все украшения, перестав звенеть ежесекундной погремушкой, но огромные браслеты на руках и ногах сохранялись при любом раскладе. Даже, если я превращала их в тоненькие цепочки визуально, они ощущались тем, чем были — огромными тяжелыми кандалами с вязью на языке, который не смог перевести даже мой волшебный мозг.

И, несмотря на всю эйфорию одиночества и безопасности, спустя примерно месяц по внутренним ощущениям, начали подкрадываться страх и некоторое беспокойство. Перед неизвестностью, непредсказуемостью будущего.

Словно что-то вот-вот должно случиться. Что-то, что нарушит мой выстроенный и идеальный покой. Ведь джинния — не отрубленная голова в пробирке и рано или поздно появится хозяин.

И я начала готовиться.

Незнание закона не освобождает от ответственности, а вот знание — дает хороший маневр для попытки извернуться.

Я зазубрила все правила, все свои защитные пункты. Ярким маркером выделила спорные моменты, которые могли неприятно удивить, в случае осведомленности о них Хозяина.

Тот, кто составлял эти пункты явно был не силен в юриспруденции.

Священным для джиннов было число — четыре.

Как рожденные на четвертый день создания мира, почти все их существование так или иначе вертелось вокруг этой цифры.

Желаний было четыре. Мне почему-то мнилось, по сказкам и кинематографу своего мира, что должно было их быть три. Но нет.

Запретных пунктов также четыре, но некоторые так расплывчаты, что даже страшно.

Так, мне запрещалось — воскрешать, убивать, не могу заставить кого-либо любить или желать Хозяина и не могу по запросу увеличить число желаний.

Но, во власти хозяина лампы есть еще приказы, относящиеся лично к поведению и внешности джинна. Все они должны начинаться со слов: «Я приказываю…» А дальше, на усмотрение владельца. Он может приказать мне лизать ему ноги, не сопротивляться, если захочет поиметь или вообще запретить говорить.

До абсурда не дойдет. Приказать мне умереть никто не сможет, ведь я итак мертва, но честно говоря, на что способно человеческое ублюдски заточенное мышление, как работающая долгие годы в суде, я представляла.

Кто бы не создал запреты на любовь и хотение, чтобы защитить джинна, но он явно не разбирался в людской природе. Открою секрет, насильнику плевать, хочет ли жертва его или нет.

После этого неприятного открытия я выкурила пачки три, и именно тогда вновь встал вопрос с «формой», в которой я впервые появлюсь перед Хозяином.

Вариант сделать себе наименее привлекательной хренью отпал, потому как при выходе из лампы я наверняка развоплощусь, а развоплощение — сброс до базовых настроек первичного облика пепельной (во всех смыслах) блондинки, практически в неглиже. А как еще назвать этот топ, без лифчика и подкладок или штаны из долбанного шелка без трусов?!

В общем, хреново.

Я затупила окурок о страницу ежедневника, промахнувшись с пепельницей, и, похлопав раздраженно по тлеющему листу, вернула его целостность.

Подперев кулаком подбородок, посмотрела в окно своего убежища, наблюдая за искусственным колыханием травы и листвы за ним.

Надежда только на то, что хозяин или хозяйка будут не в курсе правил эксплуатации. Но, была бы я дурой, если бы на это надеялась.

Это глупцы, думают, что все вокруг тупые. Я же заведомо подозревала, что люди умные, чертовски умные и хитрые, пока не докажут обратное.

Что же мы получаем в итоге…

Постучала сереньким ноготком по столешнице.

У лампы нет времени и пространства, она ходит по разным мирам, временам одного мира или даже просто планетам. После прибытия в новую реальность, мне дается четыре по четыре дня на изучение мира, впитывание волшебным мозгом местного языка, а дальше лампа деактивируются и запирает меня внутри себя, позволяя только осмотр внешнего мира через метафорическое «блюдечко» из детских сказок, а по факту просто камера наружного слежения с неограниченным радиусом.

Вылезти не могу, повлиять на то, кем будет хозяин тоже, только ждать, пока призывавшее меня мироздание выдаст индивида с повышенной жадностью.

И, кстати, реальность действительно призывает джина, когда приходит время встряски, выхода из застоя или же технического/магического, прорыва.

Потрясно, да? Этакая служба помощи в ликвидации застоя.

Взяла красный маркер и обвела два наиболее бесящих меня момента.

«Служба текущему хозяину ведется до: исполнения четырех желаний, смерти хозяина или по каким-либо причинам потери им возможности загадывать».

И.

«Джин не может никого убивать».

А почему не может? Кто будет осуществлять контроль? Или я физически не смогу проткнуть кого-то? Или это касается только убийства магией…

Но, если не могу убить, смогу ли так извратить смысл желание хозяина, что он сам себя доведёт до самоубийства?

Маркер выпал из замерших пальцев. Я застывшим взглядом уперлась в пространство, а потом резко вздрогнула и крупными буквами вывела:

«Формулировка!»

И отметила это дело глотком кофе.

Вот моё спасение! Чем более размытая и краткая формулировка, тем больше я могу сделать себе на благо.

Если хозяин — тварь, то исполнить можно так, что сам не обрадуется тому, что загадал.

Если человек не плохой (встречается редко, занесен в красную книгу) — то можно и не крутить.

Животный страх чуть осел в животе, и готовиться к первому выходу стало не так страшно. И, наверное, зря, потому что меня все же больше шокировала не вероятность чьей-то смерти, а вопросы выхода из ситуации.

Быть может, я была действительно идеальной кандидатурой на роль джиннии…

 
***
 

Замотавшись в ткань по самые брови, я через тонкую вуаль защитной сетки смотрела на бушующую песчаную бурю.

Как это иронично, что перво-наперво меня выкинуло на древнем востоке. Ни машин, ни самолетов, ни нормальных туалетов. Зато уровень религиозности зашкаливает.

Я прогулялась первые дни открытия лампы по планете, нашла ее почти ничем не отличающееся от своей. Наколдовала пару монет, за которые прикупила вкусностей, даже не испытывая угрызений совести, что созданные из моей магии монеты исчезнут через четыре дня. В конце концов, я не коллекцию антиквариата приобрела, а булочку в довольно большой лавке.

Древние династии, верующие люди. Ради интереса заглянула в Европу, потолкалась при дворе Карла Великого и, наконец, примерно определилась с временем. Это где-то 800-ый год после нашей эры, после развала Римской империи. Если это вообще мой мир. Но Карл Великий, был не сильно-то и Великим, если не считать его нос.

Пиететом я не прониклась.

Ну, будем честны, после того как почти бесплатно пользуешь нейросетями и прочими радостями ИИ, мозг отказывается восхищаться колесницей и запряженными в нее измученными конями с пеной изо рта.

В моих перемещениях не было конкретики, положившись на волю авось, просто перемещалась по странам и городам, не единожды напугав парочку жителей, своим жутким видом.

Они рыдали даже…дикие создания.

В итоге, я более менее научилась становиться условно видимой, это когда ты есть, но тебя практически не видят, ведь людской разум просто дорисовывает тебе нужные атрибуты обычного гражданина.

Единственное, что я постаралась доработать до автоматизма, это — после перемещения менять цвет кожи на человеческий.

Так, стоило моему условно-физическому телу сформироваться из дыма, как я моментальной перекрашивала себе кожу и волосы под цвет, увиденный в окружающем пространстве. Потом уже одежда и вываливалась в видимый спектр.

И что уж обманывать себя, первый выход из лампы даже успокоил. Стресс от неясного и туманного будущего отступил и дышать стало в разы легче. Люди как люди, не больше и не меньше.

В последний день перед дезактивации лампы, я насмотрелась на понравившуюся мне растительность, поспрашивала об условиях их роста и, обратившись дымом, налеталась так, что меня почти тошнило.

И вот сейчас, бездумно глядя на закручивающийся песчаный смерч вокруг меня, боролась с желанием закурить.

Свобода. Моя главная предательница и цель. Ты так сильно ранила меня своей несбыточностью, что даже помышлять о тебе в текущем своем состоянии я не в праве. Однако, так хотелось, но…

У джина есть три выхода.

Первый, если хозяин загадает из жалости или глупости свободу духу, то сам займет его место, а я получу физическое тело, все непрожитые жизни этого человека и буду жить в его мире.

Второй, разрушить вместилище. Если кто-то извне сломает лампу, то джинн развоплощается и душа его уходит на перерождение свежевылепленным куском глины, а сила уходит искать нового несчастно. Из минусов, разрушивший лампу платит жизнью, а джинн теряет память… что естественно. Странно это будет, если новорожденный спросит у матери, какой сейчас год и в каком он мире?

Третий, «избыть наказание». Что это? Как это сделать? Это должно произойти внутри меня или вылиться в событие? Сплошные вопросы и самая ненадежная информация из всех…

А на двух первых путях лишние жертвы…лишние. Про то, что сам джинн может или не может уничтожить свое вместилище не было ни слова.

И вот сейчас, ощущая рвущие на части порывы злого горячего ветра, я смотрела на «лампу» у своих ног и понимала почему.

Моя лампа оказалась никакой ни лампой, а кольцом Лидии Викторовны. Тем самым, на что у меня действительно не поднимется рука.

Она умерла. Я умерла и переродилась. Но самолично разрушить память о единственном любимом человеке?

Для этого я еще слишком человек. Надолго ли?

 
***
 

Племя зенетов. 800-ые годы после нашей эры. Идир аз-Зенати аль-Маграви ( живой, с языка берберов; аз-Зенати — принадлежит к племени Зенетов; род Маграви)

Отдыхать после первой прогулки пришлось недолго.

Уже через пару дней ощутила странную вибрацию, словно меня за кишки тянут наизнанку.

Телом мое в пижамном костюме из шорт и футболки мигом истаяло и облаком пепла было выволоченно наружу.

Солнце ударило беспощадно по темному оттенку кожи, почти обжигая.

Мощь браслетов браслетов тянула многотонной гирей и слова вырвались изо рта быстрее, чем мозг их осознал.

— Джинния приветствует Вас, Хозяин. Слушаю и повинуюсь.

Сощурив глаза от яркого света, разглядела перед собой старичка продубленного и просушенного настолько, что он казался едва ли не сожженой спичкой.

Седые волосы, закрученный на голове платок и видавшая виды одежда, выцветшая от времени, но аккуратно заштопанная. Он опирался на палку и почти испуганно сжимал в тонких темных пальцах мое кольцо.

— Ты Шайтан? — хрипло спросил мужчина. — Ты пришла забрать мою жизнь?

Почему-то, первым, что я ощутила — был стыд.

Несмотря на то, что в положении раба тут я, багаж знаний висел за моими плечами куда внушительнее, чем за всю жизнь вот этого человека…

Безумно стыдно.

За себя, за свои возможности, за страх пожилого мужчины.

Распрямила руки и провела над головой, убирая патлы в высокий пучок и наколдовывая себе платок. Под расширенными от ужаса карими глазами дедушки, стала смуглой, а не серой и накинула сверху местный балахон, тут же ощутив облегчение. Хотя бы психологическое.

— Простите, что напугала. Я — не смерть. Я — джинн, существо, выполняющее желания. У вас их четыре. Нельзя желать увеличения их числа. Я не могу убить кого-то, заставить вас полюбить или воскрешать мертвецов. В остальном, все в ваших руках.

Тонкие пальцы неожиданно сильно сжались на перстне, отчего даже я ощутила давление, словно это меня раздавливает невидимая ладонь.

Мужчина пугливо прижал к тощей груди только что осознанную драгоценность и развернулся в сторону дома, автоматически вынуждая за собой следовать.

Я, покорно идя следом, принялась молча разглядывать скудный пейзаж. Вокруг поселение: мазанки-дома из соломы и подсохшей корки глины; скудные посадки; крик и гомон вдалеке; верблюды и ослики, судя по запахам, где-то вне пределов видимости и в руках у дедули не клюка, как сперва показалоь, а мотыга.

Потрясенно вытаращившись, опустила глаза на сухую, потрескавшуюся почву.

Он ЭТО мотыжил?!

Да тут практически прессованный камень! Нужны или бур, или динамит, что разбить подобное. Издевательство над старостью и самим словом «земледелие».

Мы подошли к маленькому дому, больше похожему на поделку четырехлетки из картона и пластилина в детском саду. Этакий кирпичик, с неровной поверхностью стены снаружи, клетушкой окошком и соломенной крышей, для прочности замазанной тем-же, чем они тут штукатурят. Двери нет, на кривом проеме плотная шторка и тамбур такой узкий и кривой, что сразу понятно, он не для гостей, а чтобы не впустить зной в дом.

Пыльный полог шлепнулся за спиной вызывая кашель, зато жар солнца перестал давить на плечи и психику. Я семенила вслед за хозяином, с трудом скрывая удивление и любопытство вперемешку с жалостью.

Изнеженный разум, взращенный в двадцать первом веке просто не мог сопоставить увиденное, с тем, что здесь действительно можно жить. Очень захотелось в лампу, чтобы наколдовать себе ванну и сидеть в нее до тех пор, пока не вырастут жабры.

— Садись, — услышала я, и тело автоматически приземлилось в сидячем положении прямо на полосатый, явно ручной работы ковер, на который показывал пальцем дедушка.

Не сумела проконтролировать лицо, выдавшее неприятное изумление.

Вот оно как, и без «приказываю» справились. Как собаке.

Игнорируя мои внутривенные переживания, дедуля, удостоверившись, что я села, кивнул и отвернулся к стене с выемками, видимо, служившими то ли шкафом, то ли кухней.

Я сцепила руки в замок на уровне живота, подобрала и подоткнула под себя подол местного одеяния и, в целом поворочавшись, села удобнее. Но напряженнее. Осознавал он или нет, но после такой демонстрации власти я растеряла какие-то сказочные ожидания и поняла, что рабство теперь не просто слово на стене лампы, а моя новая реальность.

Наконец, испытывая мое терпение на прочность, хозяин, неся в руках плошку и кувшин, сел напротив на такое же припыленное полотно и поставил посуду между нами.

В глубокой керамической тарелке лежала горсть фиников, а в кувшине плескалось что-то белое, с капельками крупного желтого жира.

— Ешь, — кивнул старичок, вылавливая из чашки финик.

Я, с трудом поборов мгновенное желание сожрать все, вызванное приказом, схватила себя за руку и сжала губы.

— Мне не нужна еда, не заставляйте, пожалуйста.

Он похлопал ресницами, посмотрел на мои гладкие смуглые руки и понятливо кивнул.

— Ешь, если хочешь.

Жуткий противоестественный голод резко пропал, и я с трудом выдохнула.

— Идир, — сказал он, когда прожевал кусочек сухофрукта и ткнул себя пальцем в грудь.

— А я — С…

Замолчала резко и задумалась.

У меня больше нет этого имени. Вернее, оно есть, но почему-то не хочется его даже произносить. Как-будто, это слишком личное и даже постыдное. Да и слышать его от тех, кто будет властен над моей волей…так и возненавидеть себя можно еще больше, чем есть.

Джин. Джинния. Джинирия.

Вот пусть так и зовут.

Инирия. Чем не имя?

— Инирия, — после паузы проговорила я, смакуя непривычный набор звуков и примеряя его к себе.

Идир кивнул и, дотав непонятно откуда чашку без ручек, плеснул в нее из кувшина.

— Молоко верблюда. Если не съесть или не выпить что-то, обидишь хозяина дома. Традиции нужно соблюдать. Так ты подтвердишь, что пришла без злого умысла и с тобой можно говорить.

Приняла чашку из его сухих темных ладоней и, чуть сдвинув мешающийся платок, пригубила.

Сладко. Жирно. Немного противно. Какой ужас, будь я человеком, наверное, побежала бы пить лекарства.

Под внимательным взглядом карих глаз, пришлось допить и поставить чашку, демонстрируя, что все пусто.

Мне щербато улыбнулись. Дедушка расслабился и, доев свой финик, убрал «со стола».

Я же упрямо боролась с тошнотой и не вынеся, наколдовала стакан воды, залив его в себя махом. Стало чуть лучше, но, видимо, холодная вода заставила жир внутри выпасть в осадок.

Но, вместо явного желания вырваться, меня на мгновение распылило до состояния джина и собрало обратно, демонстрируя вновь исконный облик и горсть пепла под ногами.

Я шокировано «оделась», «перекрасилась» обратно и попыталась понять произошедшее.

С теми булками такого не было…Хотя, после них я почти сразу перенеслась. Помяла пальцем напряженную точку между бровей и нахмурилась. Похоже, все что мной съедено или выпито из реального, с перемещением просто отделяется лишним мусором, не всасываясь и не встраиваясь в работу организма.

Пожелала, чтобы пепел испарился и махнула в его сторону рукой.

Ужас.

Перевод продукта. А еще стыдно как-то. Получается, я почти в туалет сходила посреди комнаты, в смысле духовской физиологии…мдам-с.

Процесс изучения прервал тихий кашляющий смех.

Я совсем смутилась. Ибо так привыкла к ламповому одиночеству, что совсем забыла о присутствии рядом хозяина .

Хозяин смеялся. Покашливал, хрипел и смеялся. Но, ничуть не обидно.

— Лицо у тебя, как у новорожденного верблюда, который только что на ноги впервые встал. Ты, наверное, очень молодой джинн.

— Практически такой же новорожденный, как ваш воображаемый верблюд, — заключила я несмело улыбнулась, глядя, как его морщинистое лицо, от улыбок и вовсе стало похоже на печеное яблоко.

И на душе стало полегче.

В какой-то степени, моя работа раньше давала возможность разбираться в людях. Я, конечно, не профессионал физиогномики, но у этого очень старенького дедушки нет «злых» изменений лица. Он не поджимает губы, не отращивает подбрюдок.