Сирин спал чутко, как любой с нечистой совестью, поэтому иногда я его усыпляла. Вот и сейчас, видя некоторое движение прекрасного тела во сне, накинула побольше чар и отключилась, впадая в транс.

Каждое утро, дети Сирина и Каролины приводились к нам, чтобы пожелать доброго дня.

Сонный и не ставший даже смотреть на меня, Сирин поднялся и открыл дверь, немного зло.

Спросонья.

Микаэль, его первенец, заглянул в спальню и радостная, немного наивная улыбка сползла с его губ старой змеиной кожей.

Я из-под ресниц смотрела на лицо своего «сына» и, пока муж не повернулся, глядя в глаза почти уже юноше, мгновенно убрала все повреждения, прикрывшись одеялом и посылая старшенькому невинную улыбку.

Ножи, плетки, иглы, деревянные цилиндры понятного назначения и все прочие инструменты «бурной ночи» прямым закрепленным приказом убирала тоже я. Я и убрала. После того, как их увидел шокированный подросток.

Ведь это звучало как: «Убрать все после того, как мы закончим и до прихода посторонних».

Посторонних не было. Дети же не посторонние!

И я все убрала!

Микаэль ничего не сказала. А Сирин, обернувшись, не нашел никаких подозрительных вещей, которые могли вызвать шок у сына и с беспокойством уточнил:

— Мики, сынок, ты так бледен. У тебя все хорошо? Приболел? Извини, что в таком виде, мы с мамой проспали. Доброе утро, мои хорошие.

Карамельный сироп загустел, потек незримой патокой и застыл в глазах парня, мгновенно принявшего правила этой жестокой игры, под названием реальность.

С того утра Микаэль начал скрытно следить за отцом, чтобы удостовериться, что ему все не привиделось.

Я с трудом и очень редко получала возможность замедлить приказы. Оттянуть, отсрочить, продемонстрировать сыну всю глубину падения идеального внешне родителя.

Все дальше. Все глубже. Не заботясь о последствиях и чувствах, пробужденных мной в сердце ребенка, которого долгие годы называла своим.

Я всех их звала своими. Меняла ночами пеленки, кормила из рожка с молоком, наблюдала первые шаги, слышала слова и смотрела на руки, тянущиеся ко мне со словами «мама».

Эту любовь во мне тоже убил Сирин.

Какого это, слышать столь ценное и важное слово от тех, кто обманут. Кому заменили мать суррогатом. Кого лишили реальной заботы той, что носила их под сердцем. Мои принцессы и принцы. Моя идеальные, добрые дети…к которым я ничего не ощущала, кроме всепоглощающей вины и стыда, перешедших в не меньшую жестокость, чем к их отцу.

Люди этого мира жили почти два столетия и старели медленнее привычных мне. Поэтому, в день семидесятипятилетие величайшего из их правителей Сирин Великолепного, он выглядит почти также, как и пятьдесят пять лет назад, с нежностью держа за руку свою любимейшую и прекраснейшую королеву.

Звучат здравницы, льется вино, со звоном сталкиваются кубки и смех, музыка, улыбки, все это так честно и так больно.

Прибыли послы из вассальных королевств, в надежде на брачные договора с семьей светлого императора. Моя старшая дочь Ванесса, прекрасная в своей свежей юности сидит не за родительским столом, а смущенно улыбается приехавшему за ее рукой молодому мужчине.

Знатный род, благоденствующие угодья и свет восхищения в темно-карих глазах только в сторону Ванессы Сиринийской, с которой не далее чем вчера была заключена помолвка.

Все были счастливы, принося дары, распевая баллады о подвигах своего правителя.

Но лучшим из возможных, стал подарок Микаэля.

Преклонив колено перед отцом, он вручил ему меч звездной стали, который протягивая на вытянутых руках, внезапно перехватил и всадил в живот искрящемуся от довольства «папочке».

Тварь пребывала в недоумении, захлебываясь кровью, наколотая на меч своего наследника и не в силах была загадать желание выжить. Потому что золоченый кинжал Микаэль столь яростным движением вогнал ему в изумленно приоткрытый рот.

Сторонники Сирина обезглавили вероломного кронпринца в тот же миг.

Завизжали женщины, набежала стража, грохот падающих в обморок и брань выскакивающих из-за столов мужчин. Лязг доспехов и оружия.

Пустым взглядом глядя на катящуюся голову светловолосого парня, которого столько лет называла сыном я не испытала ничего.

Только смех, безумный смех, который едва не обронила в ТУ ночь, вырвался из груди, заставляя замереть и затихнуть все, испуганно глядя на сошедшую с ума от горя королеву.

— Король умер… туда и дорога.

Вихрь пепла вспух за моими плечами, разрывая постылый облик и унося в лампу под аккомпанемент прекрасных в своем исполнении воплей ужаса высокопоставленных людишек.

 
***
 

До сих пор не знаю, может в лампе встроенный датчик отслеживания состояния?

Но, после «изумительного» замужества, мое вместилище зависло где-то в безвременье на довольно длительный срок.

Когда кольцо поглотило свою рабу, я стояла на крыльце дома и не могла поверить, что все закончилось.

Осматривала себя, трогала вновь серую кожу, перебирала в руках длинные пепельные пряди и никак не осознавала того, что вот та жизнь, она канула в небытие и больше мне не принадлежит.

Что ночь снова просто время для отдыха, а не череда часов потрошения духа лампы.

Дом казался незнакомым, книги наколдованные из разных эпох, в которых побывала, любовно расставленные на полках, манили праздностью и расслаблением в объятьях мягкого пушистого кресла, так не похожего на жесткий, обитый бархатом трон, который я ненавидела.

Молча заново изучила собственное жилище и вышла на «улицу».

Не знаю, можно ли так. Но, если мир внутри лампы это отражение всего, что я видела и знаю, то бархан у дальней стены и глиняная постройка выглядят вполне логично.

И силуэт, старый, сгорбленные, довольно шурящийся на иллюзорное закатное солнце и дымящий трубкой.

Я шла к миражу сначала медленно, потом быстрее, а потом и вовсе бежала, спотыкаясь и оскальзываясь на горячем песке босыми стопами.

Амгар Идир повернул голову в мою сторону и затянулся.

Все, как в тот день, который мне запомнился.

Как видео, записанное на пленку памяти.

Я все же неловко покачнулась и рухнула практически под ноги замершему в тишине старику.

— Дедушка, — слова вырвались сами.

Я не стала вставать. Наоборот, свернулась плотнее, почти в один комок боли и злости.

— Глупая Абау.

Зарылась лицом, руками, ногами в песок и заплакала. Не по человечески, как джинн, у которого слезы были раскаленными каплями пламени, прожигающими лавовые дорожки на серых щеках.

— Это ты виноват. Ты виноват! Ублюдская глина! Ненавижу всех вас, бездушные твари, воняющие болотом и плесенью. Ненавижу! Нет условий там, где есть ВЫ! Вы портите все, к чему прикасаетесь! Зачем то желание?! Зачем! Я вас всех уничтожу! Ты не добрый, кусок ты тарелки, ты жестокий! Ты самый подлый из всех! Зачем ты умер?!

Зачем помнить один эпизод добра, если все остальное в мире зло?

Почему я должна всю жизнь с тупой надеждой искать хоть что-то близкое к Идиру?

Почему они ломаются и раскисают, стоит получить в руки лампу?

Почему запах зноя уходит, стоит осознать свою власть над кем-то и четыре желания?

Почему я должна мучиться от мысли, что и ты, дедушка, стал бы мокрой глиной, если бы был моложе и поддался соблазну?

— Нет, вас, хороших! Сдохните!

В рот набился песок, я сжала ладони в кулаки и била, била ими по земле, пока силы вовсе не покинули меня.

Странная усталость, ранее не знакомая этому телу.

Перевернулась на спину, глядя в имитацию звездного неба и ощущая пустоту. Окончательную и жестокую, в которой хриплый голос старика пел родовую песню магваров.

 
Солнце встаёт — и мы встретимся с ним,
 

 
Свет — наш Отец, а земля — отчий дом.
 

 
Ветер поёт нам о травах седых,
 

 
Имя тех предков сохрАннее в нём.
 

 
Огнём мы клянемся у чёрных камней,
 

 
Кровью скрепляем дороги и род.
 

 
Матушка глубь помнит шаг наших дней,
 

 
И в ней отражён этот стойкий народ.
 

 
Звери нам братья, а лес — живой щит,
 

 
Ночь не страшна, если пламя растет.
 

 
Кто страх носит в сердце — уже тот убит,
 

 
Кто поднял свой меч — тот упрямо живёт.
 

 
А как солнце погаснет — мы останемся здесь,
 

 
Песнь не умрёт, пока сердце стучит.
 

 
Имя Зенетов — в ветре и в нас,
 

 
Пока хоть один свой дух верно чтит.
 

Сухие губы разжались подпевая каждому слову.

Тяжелый наполовину сон, наполовину воспоминание, сморил меня здесь же, на остывающем песке под звуки песни, что повторялась снова и снова, напаивая душу сомнениями, горем и…злостью.

 
***
 

От глупой Абау практически ничего не осталось. Я стала глуха к людским мольбам, их страстям, желаниям и просьбам. Выгорела в ярком безжалостном свете Сирина.

Я больше не стыдилась своего истинного облика, не желала сделать им приятнее, мимикрируя под обстановку, расу, вид или время.

Растворились во времени чувство такта, стыда, смущения и боязни.

Если им было неловко смотреть на полуобнаженное тело чудного цвета, это только вызывало слабую улыбку.

Люди.

Глина.

Набор условностей и правил, в которые они сами себя загнали и барахтаются, думая, что имея джинна, смогут из них выбраться.

А ведь они даже не связаны ограничениями лампы, которые, к слову, мне было интересно пошатать самой.

Убивать я действительно не могла, и не только по воле Хозяина, но и по собственному желанию.

Удавка рвалась в руках, оружие испарялось, пистолет не стрелял, а сами руки ослабевали стоило сомкнуть их на чьей-то шее.

Прискорбно.

Приходилось изгаляться, перекраивать события, обстановку и пространство. Это было даже любопытно и забавно.

Включался, давно забытый, спортивный интерес.

Смогу ли? Осилю извернуться так, чтобы испортить все максимально эффективно?

Удавалось многое.

Я смеялась в такие моменты, не скрывая эмоций. А потом убегала в лампу и ложилась у изножья бархана, слушая песню, погружающую меня все глубже во тьму. Потому что света я уже была недостойна.

Ведя некоторые записи в своем еже…годнике(?), поняла, что прожитые время джинна в лампе и годах служения, это или лестница в глубины ада на пути морального разложения или замкнутая петля времени.

Посудите сами.

Более-менее сносные персонажи с моим кольцом в руке загадывают желания довольно быстро и стираются из памяти, не успевая оставить в ней хотя бы след.

Ладно, «лампа» изнутри сама вела книгу учета, выдалбливая на стенах имя каждого нового хозяина и приписывая к ним список исполненных желаний.

Возможно, это должно было служить мне некоторым укором и напоминанием, но в последние годы число тех, кто смог загадать все четыре, стремилось к нулю, а количество умерших или утративших дееспособность наоборот росло.

Я наколдовала шторку с этой стороны и, запахнув ее, выкинула данный предмет интерьера из головы.

Или не желала видеть, кем стала.

Так вот, про петлю.

Да, с точки зрения глины, я разлагалась вслед за ними.

Потому что дольше всех приходилось служить самым мерзким аналогам Джафара из всем известного мультика.

Умненькие, дотошные, как Сирин, и запасливые, как хомяки. Они боялись окружающих и служила я им во много раз дольше, чем хорошим.

Так, даже если подобные первому Хозяину и были, их так мало и так скоро, что заседали в памяти только худшие.

Несколько раз я была на грани разрушения лампы, которую владельцы изменяли визуально по своему вкусу в различные декоративные элементы. Но, стоило судорожно протянуть руку, желая уничтожить, сломать вместилище и прервать агонию служения, как издевательский предмет представлялся старым кольцом с корундом, а подвеска Идира на шее становилась особенно тяжелой.

Так что, мало злобности, меня еще и трусость победила.

А еще в блокноте появилась новая приписка.

 
Если в мире появляется на одном промежутке времени больше одного джина, то мир обречен.
 

Такое за мою практику случалось дважды. И изрядно встряхнуло ту метафизическую лестницу, по которой я скользила в бездну, заставляя на пару ступеней вернуться назад.

 
***
 

Странное дыхание силы заставило выбраться из лампы во время занятости очередного босса планами покорения мира.

Израил меня тоже почувствовал.

Огромный, древний, с кожей цвета запеченой крови и полностью бритым черепом. Он осмотрел меня мертвым взглядом, как досадно вылезшего на пути таракана, и пугающе криво ухмыльнулся:

— Израил, а ты?

— Инири, — отозвалась я, облетая его полу вихрем по кругу. — Впервые вижу такого же, как и я.

— И вправду, слишком много радости. Щенок.

Пожав плечами, материализовалась полностью и прислушалась к шепоту в воздухе. Хозяин вертел в руках кольцо и эхо его слов долетало и до меня, отвлекая.

— Запомни, Инири, если встретились два духа, значит неминуема смерть мира. Специально или случайно, намеренно или по ошибке. Эта планета умрет до конца срока одного из нас. И я ощущаю, что в этот раз разрушителем стану я.

Вздрогнула.

Страх протиснулся сквозь выжженную пустыню души и взвыл голодным шакалом.

Холодный ветер побережья, где мы стояли, принес соленые капли океана, что простирался под ногами, за близким обрывом крутого берега.

Вдалеке выпрыгнула косатка и черно-белый бок сверкнул, подсвеченный солнцем.

— Мир умрет? — тупо повторила я, теряя смысл этого слова.

Рев резвящихся созданий, невиновных созданий, ударил по ушам реальностью. Я резко повернулась к новому знакомому.

— Почему он должен умереть? Люди, ладно, но мир зачем?

Он засмеялся. Сухо. Безразлично. Поднял крупную бордовую ладонь и провела по лоснящемуся затылку.

— Этикет джиннов обязывает джинна, разрушающего мир, в первую очередь привести к смерти хозяина второго джинна. Чтобы дух не ощутил разложения пространства.

— И чем ты лучше глины? — сплюнула я зло, обхватывая себя за плечи.

Холодно, мокро, противно.

А Израил сомкнул крупные пальцы на моей голоев, заставляя посмотреть ему в глаза.

— А ты?

 
***
 

Этикет — не есть правило и обязанность.

И Израил мне это продемонстрировав. В назидание? Из злости, что так оскорбила его или излишне эмоционально отреагировала?

Не знаю.

Я курила, сидя на корунде своего кольца и, нервно сглатывая, смотрела, как ядро земли прожигает все на своем пути, выстреливая вверх столбами фантасмагоричного и убийственного пламени. Как лопается твердь земная, как рушатся города, кричат люди и неистово плачем сам мир.

Этого я так и не смогла принять и понять.

Меня трясло так сильно, что стучали зубы и пальцы ходили ходуном.

Смотреть на раскалывающуюся планету мне было также невыносимо больно, как на смерть Идира. Остатки человеческой души стонали от боли беспомощности.

Хоть что-то?! Порталы в другие миры?! Космические корабли-ковчеги. Кто-нибудь!!!

Отец всемогущий, мать создательница, где же вы?! Почему допустили столько смертей, почему исчезает чувствующая и нежно любящая своих детей планета?!

Даже, когда на месте солнечной системы распахнулась в этой реальности черная дыра, лампа не запирала меня внутри, позволяя плыть в безвоздушном пространстве и смотреть в глаза вечности.

Взгляд ощутила и в космосе.

Медленно повернувшись, заметила джина-жнеца, что смотрел на закручивающуюся спираль, а потом усмехнулся мне и исчез.

Следом, кольцо, наконец, призвало и меня.

Увиденное потрясло до основания. До самых глубин генетической памяти.

«А ты?»

Тишина космоса не успела перестать отдаваться болью внутри, как кольцо нагрелась и, игнорируя правило шестнадцати дней, меня представило перед новым хозяином, не позволяя даже оплакать погибший мир.

Первое, что ослепленная я услышала, после проговаривания стандартных слов, это выстрелы.

Боже, я так давно не слышала этих звуков, что присела на автопилоте.

Много лет аграрных, средневековых времен. Кажется, я вообще не помню, что это — огнестрельное оружие.

Под ногами лежал мальчик, сжимая в руке лампу, а второй вцепившись в ручку истекающей горячей свежей кровью маленькой девочки, что почти не дышала.

Парню на вид было лет шесть и, судя по состоянию, ему было все-равно, кто перед ним, джинн или черти из преисподней.

— Спасите Маришку. Пожалуйста, спасите Маришку. Маришку. Спасите ее.

Мы находились в сарае, старом таком, деревянном, с просветами между досками и крышей из дранки.

Судя по кровавому широкому следу, пацан волоком тащил «Маришку» сюда.

За до конца не запертой дверью слышались крики, выстрелы и, что повергло меня в шок, немецкая речь.

Даже не осознала сперва, тупо переводя взгляд с хозяина на все тише хрипящую девочку.

— Спасите МАРИШКУ!

Он посмотрел мне в глаза и игнорировать шепот не получилось. Я села на колени, нащупывая пульс у маленькой темноволосой девчушки, которую пуля прошила насквозь.

Магия внутри меня ощутила жизнь и вступила в дело. Каким чудом девочка была еще жива? Но раз дышит, то желание не противоречит своду моих правил.

Названная Маришкой вздохнула целыми, чистыми легкими и уснула.

Не дожидаясь реакции паренька, усыпила его и, не сдержав любопытства, выскользнула наружу.

Это была деревня моего мира.

И Вторая Мировая.

Трудно не распознать фашистов, когда смотрела много раз в кино на форму захватчиком родной земли.

Они уже зачистили деревню, сталкивая трупы мужчин от старых до малых в кучу, а женщин и девочек сгоняли как скот в кружок.

Я шла под морозом своей магии и не верила происходящему, как клинило что-то в голове.

— Папка! — девчонка совсем, лет десять, стреноженная по рукам и ногам, рухнула на колени, когда солдат тащил за ногу недвижное тело бородатого мужчины с открытыми глазами.

— Молчать, сука, — стоящий рядом офицер с диким акцентом прикладом ружья замахнулся дать девочке по лицу, но я была быстрее.

Хватит на сегодня с меня смертей и криков боли. Я не намерена вновь это слушать.

Вихрь ревущего песка смел толпу немецких захватчиков.

Тресясь от гнева и ярости я в своем первозданном облике встала, пряча за спиной перепуганных и подвывающих женщин.