Хаотичные перешептывания бояр стихли, когда изумрудный занавес начал раздвигаться. Под малахитовым куполом стало куда светлее, ведь главный зал оказался облит светом дюжины одинаковых устройств, закрепленных над сценой. Они напоминали короткие полевые пушки, внутрь которых кто-то засунул масляный фонарь. Чудные механизмы могли двигаться при помощи системы канатов, а вместо ядер стреляли прямыми лучами света, которые приземлялись только там, куда были направлены дула.

Это сильно облегчало задачу понять, куда именно зрителю следовало обращать внимание. И в тот момент гости знали, что главным действующим лицом «представления» был маленький человек в траурно-черном камзоле, стоявший в центре сцены рядом с высоким прямоугольным предметом, накрытым драпировочной тканью.

– Для меня большая честь приветствовать вас на твердой земле закрытого исследовательского центра ЗЫБЬ, дамы и господа, – объявил конферансье и сделал чувственную паузу, которую прервал громкий и протяжный хруст влажных досок под его ногами. Глашатай нервно откашлялся и сдвинулся в сторону. – Каждый год промышленник будущего великой Российской империи и самый щедрый казначей ее прогресса, уважаемый Одиссей Владимирович Чукотов делает это. Каждый год он собирает величайшие умы нашей необъятной земли под одной крышей, чтобы открыть миру что-то новое, невероятное, а иногда и совершенно необъяснимое.

Гости улыбались и кивали. Им очень нравилась калорийная и витиеватая похвала, пока Матрена только закатывала глаза от скуки. Сложив у груди руки, она перевела взгляд на своего наставника, с удивлением обнаружив, что он вовсе не смотрел на сцену и даже не анализировал реакции гостей, что было очень странно для пытливого сыщика. Но Смирнова понимала, что это значило.

Лишь одна вещь в зале была по-настоящему важна расследованию, и Михаил Кисейский ее уже обнаружил, пускай ничего не говорил. Это стало понятно по его маленькой, но очень ехидной ухмылке.

– И новый симпозиум не станет исключением, ведь даже сейчас я вижу десятки лиц, одухотворенных великими знаниями, смотрящих на меня из темного зала, – продолжил конферансье. Его голос пылал энтузиазмом, но по лбу катился пот, хотя в комнате было довольно холодно. – Наша великая держава до сих пор восстанавливается после крестьянского восстания кровожадного Емельяна Пугачева, но все вы нашли в себе храбрость собраться под этим куполом в смутное время! Я кланяюсь вам в пояс, господа и дамы!

– Тебе не кажется, – сдерживая хохот, прошептал Кисейский на ухо Матрене, – что кто-то держит мушкет у него на затылке?

Напарники неприлично расковано засмеялись, пускай вовремя прикрыли рты ладонями. Некоторые бояре принялись оборачиваться, недовольно фыркая в их сторону.

– Мне самому не терпится положить начало новому замечательному месяцу на борту ЗЫБИ, полному удивительных открытий и откровений для всего света. – Внезапно широкая улыбка пропала с лица конферансье так быстро, что, казалось, он отключил ее поворотом регулятора фитиля, как масляную лампу. – Но сперва я бы хотел сделать кое-что куда важнее любых торжественных фанфар…

Глашатай поправил траурный камзол и аккуратно взялся за края драпировочной ткани, которой был закрыт высокий прямоугольный объект на сцене. Зал наполнился плеядой тревожных шепотов, когда мужчина стянул занавес с огромного портрета женщины, чье лицо было хорошо знакомо многим гостям. Изысканное приемное платье из лазурного шелка струилось по ее плечам, а на голове красовался завидный фонтанж в стиле Марии Антуанетты.

– Госпожа Дария Степановна Беринг, – произнес конферансье скорбным голосом, – была дорога каждому из нас. Ее прекрасная улыбка украшала всякий научным саммит, на котором она появлялась, а смех дарил радость всем вокруг. Но неделю назад мир был одарен этим звонким смехом в последний раз…

Матрена настороженно выпрямила спину и сделала глубокий вдох через нос. Донос, ставший причиной визита сыщиков, утверждал, что Беринг пропала без вести. Смирнова догадывалась, что это было лишь способом завуалировать слово «смерть», но сердце молодой сыщицы все равно пропустило удар, когда ее догадка подтвердилась. Ни один мускул на лице Кисейского не дрогнул, ведь он знал все это давно.

– В ночь на пятое ноября госпожа Беринг утонула в домашней бухте исследовательского комплекса, – продолжил глашатай, – когда как особый гость она прибыла на борт ЗЫБИ за неделю до начала симпозиума. – Формалист сложил руки за спиной и потупил взгляд. – Ее погубило то, что Дария Степановна любила больше всего на свете. Море. Почтим же ее память минутой молчания.

Иронично, но зал совсем не стих. Аристократы продолжали греметь посудой, пожирая морепродукты, а некоторые даже о чем-то сплетничали. Большинству было глубоко плевать на Дарию Беринг, но, казалось, господа Охотский и Чернов – главы гильдий – скорбели искренне. Их меланхоличные взгляды не сходили с полных тарелок, а пальцы нервно скребли скатерть.

Матрена и Кисейский последовали их примеру, хотя даже не знали усопшую. Напарники могли чувствовать жуткую ауру, окутывавшую главный зал и разрывавшую его на куски, словно глубоководное давление. Но это явно не была скорбь и сожаление о смерти невинной женщины, нет. Это была угроза, нависшая над головой каждого гостя далекого исследовательского центра, отгороженного от большой земли километрами извилистых волжских рукавов.

Стрелка часов подкрадывалась к шести вечера.

Вдруг тяжелый ментальный натиск перебил лязг двух тарелок, приземлившихся перед носами Волхвов пороха. Как и другие гости, сыщики заказали свой ужин задолго до начала мероприятия, и он прибыл к их столу в самый неподходящий момент.

– Приятно откушать, господа, – прошептал официант, став еще одним человеком, бесцеремонно нарушившим минуту молчания и мнимого уважения.

Кисейский взял себе изысканную копченую осетрину, щедро сдобренную древнегреческим гарумом, пока Матрена остановилась на ухе из речных окуней. Блюдо Смирновой было простым и очень дешевым, хотя каждый месяц Трубецкой бастион выплачивал мещанке завидное жалование за ее опасный труд. Прошло четыре года, но этот суп никогда не покинул сердца и гиппокампа чувственной девушки, ведь напоминал о детстве и рассвете юности, который та встретила в далекой рыбацкой деревушке.

– Благодарю, – наконец объявил конферансье, хотя, по большей части, благодарить тут было некого и не за что. – Что ж, – он энергично хлопнул в ладоши и улыбнулся, будто не оплакивал Беринг секунду назад, – теперь мы можем приступить! Пятый общеимперский научный съезд при волжской дельте и комплексе ЗЫБЬ объявляется открытым!

Вероятно, гости должны были поаплодировать, но никто из них этого не понял, просто уставившись обратно в тарелки, книги или стопки эмиссионных акций. Малахитовый купол вновь наполнился хаотичным бренчанием, шелестом и гулом.

– Вот так зрелище… – нервозно хмыкнула Матрена, не в силах поверить, что стала свидетелем такого невероятного цинизма и безразличия.

– М-да… – отстраненно согласился Кисейский, давно привыкший к такой холодной атмосфере в родных боярских кругах. – Но я заметил кое-что поинтереснее.

Перекинув руку за спинку стула, чудной экспедитор кивнул в сторону высокой балконной двери, сквозь которую хорошо виднелось темнеющее небо и неспокойное море. В дверном проеме стоял человек, пристально смотревший в одну точку на протяжении всей речи глашатая. Уверенно сложа за спиной руки, он наблюдал за дуэтом сыщиков. Таинственный незнакомец явно хотел, чтобы его заметили.

– Кажется, – вздохнул Михаил, поднимаясь на ноги, – кто-то желает с нами поговорить.

Настороженно прищурившись, Матрена вышла из-за стола следом, и друзья направились к балконной двери.

***

– Михаил Святославович… Госпожа Смирнова. – Чей-то мурлычущий голос протянулся по зернистой балюстраде, словно манящий аромат свежего пирога. – Добро пожаловать в ЗЫБЬ.

Стройный молодой человек с кудрявыми черными волосами сидел на одном из трех компактных войлочных кресел, впритык умещавшихся на отвесном балконе. Его строгий пиджак цвета мертвенного индиго был вольно расстегнут, а по груди струилась необычная заостренная полоска шелка, стянутая в узел у горла.

– Что это за удавка у вас на шее? – язвительно усмехнулся Кисейский, устроившись в свободном кресле, прямо напротив таинственного незнакомца, заманившего напарников сюда.

– Это называется «галстук», господин Кисейский, – совершенно не оскорбленно, а даже лояльно объяснил мужчина с ехидной улыбкой.

– Я знаю, как выглядят галстуки, ситный друг, – хмыкнул Михаил. – У них должно быть как минимум две петли, словно крылья у бабочки! – Старый и придирчивый сыщик облокотился о свое колено и ткнул пальцем в юного денди. – Может, ты забыл его повязать?

– Наверное, это – заморская мода, Михаил Святославович, – предположила Матрена, садясь в соседнее кресло. – Я видела такие длинные галстуки на многих гостях!

– Вы очень проницательна, госпожа Смирнова, – похвалил сыщицу незнакомец.

В тот момент он деловито положил ногу на ногу, и дуэт экспедиторов с удивлением взглянул на его туфли, инкрустированные серебристыми кольчужными носками с узором чешуи. Возможно, мужчина хотел напоминать рыбу, но больше смахивал на мокрицу. Когда он мелодично потряс стопой в такт волн, чешуя сыграла приятную трель, сравнимую с дребезжанием бубна.

– Откуда вы знаете наши имена? – насторожилась мещанка.

– Оу, господин Чукотов снабдил меня достаточными сведениями об именитых Волхвах пороха, – протянул денди, – героях народа и охотниках на монстров… – Личная неприязнь читалась в его голосе все отчетливее, особенно, когда он смотрел на Матрену.

– Раз вы знаете все о нас, – вопреки нескрываемому уничижению в свой адрес, Смирнова оставалась хладнокровной, – расскажите о себе!

– Меня зовут Валерий Усоногов, – назвался денди. – Я представляю интересы Одиссея Владимировича, являюсь его главным подьячим и ответственен за то, чтобы ввести вас в курс расследования.

Матрена и Кисейский переглянулись, едва сдерживая смех. Уверенность этого напыщенного мальчика на побегушках веселила профессионалов, ведь они уже знали, что его ждало.

– Господин Чукотов просил передать, – продолжил Усоногов, – что быстрое раскрытие этого происшествия является первостепенной задачей для вас двоих, ведь на самом деле…

– Дария Беринг не утонула в домашней бухте ЗЫБИ, – перебил его Кисейский.

– А была утащена под воду и убита, – добавила Матрена.

Два этих заявления чувствовались меткими выстрелами из мушкетов. В мгновение ока вся уверенность и мнимая помпа Валерия слилась из его тела вместе с холодным потом на посиневшем лбу. Брякнув железными носками, он спустил ногу с колена и сел в более приличную позу.

– Откуда… – пролепетал подьячий, – откуда вы это знаете?

– Лишь простое умозаключение, Побрякушкин. – Улыбнулась Матрена, наконец получив свою сладкую месть. – В начале ноября тут не бывает чудовищных штормов, которые бы смогли захлестнуть и утопить человека, но даже если так, шторм никогда бы не зашел в маленькую бухту.

– Также ваш потный конферансье сам сказал, что Беринг больше всего на свете любила плавать, – добавил Кисейский, – а значит, была в этом весьма хороша. Я сомневаюсь, что человек не сможет удержаться на воде, если плавал всю жизнь.

– И, наконец, – хмыкнула Матрена, положив ногу на ногу на глазах обескураженного Валерия, – такая важная птица, как Чукотов, никогда не приползла бы за помощью к нам без веской причины.

Наступила долгая пауза, и шумело только море, словно высмеивая Усоногова. Собравшись с мыслями и поправив взмокшие кудри, он тяжело сглотнул.

– Да… – с неохотой и стыдом признался денди. – Вы абсолютно правы. В ночь на пятое ноября Дария Беринг спустилась к суше домашней бухты вместе со своей фрейлиной Феклой. Госпожа Беринг погрузилась в воду по горло и отплыла на большое расстояние, прежде чем ее очертания скрылись под пеной в одном молниеносном рывке. – Он панически смял челку. – Словно к обеим ногам примотали по адмиралтейскому якорю…

Дуэт сыщиков повидал всякое, но даже им стало не по себе от такого описания. Это звучало не просто странно. Это звучало невозможно, мистически. В тот момент Михаил вытянул из внутреннего кармана мундира свой верный берестяной блокнот и графитовый мелок. Вместо того чтобы записывать слова подьячего, причудливый сыщик стал чертить изогнутые линии.

Это был его знаменитый способ расследования и упорядочения сведений, за которым каждый раз с таким интересом наблюдала Матрена.

– Мы до сих пор не знаем, кто или что утащило Дарию Степановну под воду, – продолжил Валерий. – Но нам точно известно, что ее тело скрылось в глубинах гигантского омута, образовавшегося здесь задолго до прибытия колонизаторов, и до сих пор не выплыло на поверхность.

– Что на дне омута? – внезапно выпалил Кисейский, совершенно серьезным тоном.

Даже Смирнова удивилась такому странному вопросу, а Усоногов и вовсе впал в ступор.

– Что? – пролепетал подьячий.

– Что на дне этого омута? – повторил экспедитор. – Если вы не обнаружили тело – оно до сих пор там. Что же там?

Наступила тишина. Валерий виновато прикусил губу и отпустил взгляд к неспокойному морю.

– Мы не знаем, господин Кисейский… – наконец признался он. – Омут никогда не был исследован…

Михаил вернулся к блокноту. Его последние линии стали куда короче, ведь артистичный сыщик завершал свою новую работу. Но также он начинал новое дело, полное тайн, опасностей и откровений. И на сей раз Кисейский не бился в одиночку.

– Что бы ни скрывалось на дне гигантского омута, – заключил храбрый экспедитор, – и кто бы ни являлся хладнокровным убийцей Дарии Беринг, – он будет обнаружен и пойман.

Наконец Кисейский опустил на колено берестяной блокнот, обзаведшийся новой графической иллюстрацией, которая изображала зловещую яму на морском дне. Ни одна рыба не осмеливалась проплывать над бездонной пропастью, чтобы вихрь воздушных пузырей не схватил ее за хвост. Даже сам экспедитор не догадывался, что скрывала эта пустота, но она точно была выкроена из кошмаров.

– Волхвы пороха сделают это, – Михаил Кисейский усмехнулся в лицо очередной опасности.

– Можете на нас положиться! – добавила верная и храбрая Матрена Смирнова.