Глава 6. Автоматон

Ветер листал десятки метров высокой травы с умиротворяющим шелестом и гнал по темному небу облака. Михаил Кисейский любил тихие и холодные летние ночи, потому что в такое время в его голову, свободную от вычислений и догадок, приходили самые личные и счастливые мысли, о которых он тайно грезил. Но старый сыщик точно не хотел быть здесь. Это место запускало свои мерзкие щупальца в самые глубокие и затуманенные отделы его подсознания, на которых было построено все мировоззрение экспедитора, но к которым он никогда больше не хотел возвращаться.

Михаил стоял посреди огромного зеленого луга; не плоского и равномерного, но усеянного окопами, канавами и буераками; шрамами древних войн, канувших в забвение поколений. Пускай Кисейский был военным человеком и едва выбрался живым из пепла Кунерсдорфа, эти баталии были для него чуждыми и непостижимыми. Прошло слишком много времени, чтобы он заботился.

Но было кое-что еще. Кое-что личное, связывавшее сыщика с этой безмолвной лощиной так же прочно, как дюжины неспокойных душ, воющих из ее канав и окопов. Знакомый и страшимый голос, шептавший ему на ухо одну и ту же фразу снова и снова:

«Как бы тебе ни было страшно… – хрипел он, – твоя голова всегда должна оставаться холодной…»

На многие километры в лугу не было ни одного деревца или камня, за которым мог бы прятаться этот человек, но экспедитор всегда чувствовал его за своей спиной. Он всегда мог ощущать его кровь в своих жилах.

«Запомни, Миша… никогда не теряй бдительность».

Кисейский открыл глаза.

Совсем недавно эта мягкая и теплая кровать принадлежала Фекле, и Михаил даже успел отвыкнуть от нее после нескольких ночей, проведенных на ковре. Но искренне сыщик не отдавал ни одному из спальных мест предпочтения, ведь они чувствовались одинаково некомфортными для него. Хотя, скорей всего, некомфортным было его собственное тело. Да, старый экспедитор с военным прошлым никогда не мог позволить себе жаловаться на боль, усталость или даже ранение. Он не охал и не стонал, когда его кости начинало ломить, а мышцы ныли от излишних нагрузок, но это не означало, что Михаил не испытывал всех этих неприятных чувств.

Он просто не давал другим людям знать о собственной человечной натуре. Слабости и искренние чувства Кисейский доверял лишь одному человеку, с которым был знаком уже четыре года и преодолел множество передряг.

Игнорируя скрежещущую боль в суставах, сыщик поднялся с кровати и прошел в ванную, начав пристально наблюдать за своим уставшим, небритым лицом в зеркале. Михаилу было тридцать восемь лет, и в наши дни многие думают, что жизнь только начинается в этом возрасте, но в былые времена пятидесятилетний мужчина считался долгожителем. Эпидемии, голод и неразвитая медицина делали долгую и приятную жизнь недостижимой мечтой, и с каждым годом Кисейский чувствовал это все сильнее.

Угрюмо прищурившись, он провел пальцами по «гусиным лапкам» по бокам своих глаз, безрезультатно пытаясь выпрямить морщины. Взяв себя за небритую челюсть, Кисейский тревожно скрипнул зубами, обнаружив на скулах несколько седых волос. С детства он страдал легкой формой лейкотрихии или полиоза, генетического заболевания, которое усеивало длинные каштановые волосы сыщика тонкими и едва заметными седыми прядями. Михаил никогда не переживал из-за своей маленькой особенности, ведь знал, что его организму просто недоставало пигмента.

Но настоящая седина пугала экспедитора, напоминая о неминуемой и нарастающей слабости, уязвимости и, конечно, смерти. И, что самое тревожное, Кисейский никогда не смог бы отличить подлинную седую прядь от мнимой, вызванной полиозом, ведь и тех и других становилось все больше.

Подойдя к зеркалу в один день, больше всего на свете отважный сыщик боялся увидеть в отражении немощного старика, который не может помочь не только другим, но и даже себе самому. Тяжело вздохнув, экспедитор вцепился в ванную полку и повис над сухой раковиной, закрыв глаза длинной челкой, чтобы не смотреть на себя.

Кисейский знал: не только его тело, но и душа нуждалась в отдыхе.

***

Южный корпус ЗЫБИ был известен среди постоянных гостей симпозиума как неформальный центр всех выставок и развлекательных мероприятий научного комплекса. В подробности Матрену посвятил доктор Ратишвили, упомянув, как ему нравится посещать павильон китовых скелетов. Именно поэтому единственная и самая верная напарница, ученица и лучшая подруга Кисейского подсчитала, что это место отлично подойдет Михаилу, чтобы взять выходной и расслабиться.

Смирнова часто сбрасывала рабочий мундир, когда ходила в трактир или просто гуляла по набережной, но Кисейский, казалось, сросся со своей формой, которая стала его второй кожей за столько лет службы. Поэтому строгому экспедитору было так дико снять свой именитый зеленый мундир для похода в галерею павильонов. Матрена предложила ему сделать это, и сыщик нехотя согласился, пускай его ударный мушкет все еще болтался в кобуре у ремня.

– Я очень благодарна, Михаил Святославович, – тепло проронила сыщица, шагая рядом с экспедитором, – что вы искренне признались в своей усталости. Сказать честно, – она нервно усмехнулась, – мне и самой становится не по себе от такого огромного количества откровений и загадок, которые засыпают нас с головой…

– Это точно, – вздохнул Кисейский. – Морские чудовища, заговоры и секретные общества. От всего этого сруб поедет у любого неподготовленного человека, но и мы не железные.

– Что есть, то есть! – согласилась протеже. – Вы всегда говорите, что нужно уважать свои потребности, чтобы добиваться от организма желаемых результатов!

– Я… – удивленно запнулся Кисейский. Он действительно так считал и жил по этому принципу, но не помнил, чтобы делился им с Матреной. Должно быть, сыщик упомянул это вскользь один или два раза и забыл, но Смирнова помнила его слова до сих пор. Это заставило гордую и смущенную улыбку вытянуться на лице наставника. – Да… точно.

Наконец, Волхвы пороха остановились в центре галереи павильонов, окруженные палитрой экспозиций. Расширенная выставка хронографов, парусов и революционных систем рулевого управления, вернисаж морских гадов, законсервированных в спиртовых банках и коллекция сверкающих бронзовых гарпунов. Шведский стол знаний и изумления предстал перед Кисейским, но его взгляд остановился на одном павильоне; не из любопытства, а язвительной антипатии.

«ВЫСТАВКА ИНДУСТРИАЛЬНЫХ ЧУДЕС ПРОФЕССОРА ТАРЕНТСКОГО» – кричала серебристая вывеска над входом в зал, трясущийся от тиканья шестерней и рокота паровых двигателей.

– Мне кажется, – ядовито усмехнулся Михаил, – я знаю, куда хочу пойти в первую очередь.

– Индустриальные чудеса? – Матрена удивленно почесала затылок, помяв свой пестрый платок. – Но мне казалось, вы не очень любите механику.

– Да, махины – это не мое, – признался Кисейский, напыщенно сложив руки на взъерошенном жабо своей рубашки, впервые не закрытой мундиром. – Но, раз я решил отвлечься от дела, почему бы мне не… – он раздраженно закатил глаза, словно сам не верил, что говорил, – узнать пару или тройку вещей про механику?

В тот момент взгляд Матрены засиял от радости. Девушка была счастлива, что ее закостенелый наставник решил погрузиться в пучины неизвестности и разобраться в теме, которою так давно отвергал без видимой причины. Ей всегда нравилось наблюдать за тем, как кругозор Кисейского расширяется, ведь вскоре новое увлечение обязательно приносило ему искреннее удовольствие.

Так Смирнова приучила наставника к зерни, азартной крестьянской забаве, в которую любила играть, когда жила в деревне.

– Я думаю, – тепло улыбнулась мещанка, – это – замечательная идея, Михаил Святославович.

***

Атмосферная паровая машина Ньюкомена, огромное устройство для откачки воды в шахтах высотой с трехэтажный дом, едва не скребла потолок павильона, перегоняя окрашенную жидкость из стеклянной бочки для демонстрации. Гора сложных механических часов громко шла вразнобой неподалеку от публичного полигона ткацких станков и арифмометров, где люди могли подержать и опробовать дивные устройства. Рядом с каждым экспонатом стояли мольберты с чертежами, разобраться в которых мог только человек, плотно замешанный в инженерном деле.

Это место было построено изобретателями для изобретателей, но Матрена получала от экспозиции не меньше удовольствия, пускай не знала про ее тему почти ничего.

– Диво! – восторженно ахнула девушка, ткнув пальцем в самовар, который крутился на платформе из двух шестерней и разливал чай по нажатию рычага. – Только посмотрите, сколько тут этих пыхтящих железок! Видно, что они были построены руками человека, но все как живые!

– Точно… – неловко протянул Кисейский, не до конца понимая, раздражали его гудящие и жужжащие монстры или пугали. – А я еще что-то про навороченную дверь бухтел…

Когда Михаил носил служебный мундир, его широкие плечи и горбатая спина заставляли сыщика напоминать грозную каменную стену, но теперь он больше смахивал на промокшего енота. И Матрене нравилось это, ведь так ее наставник – хищный, агрессивный и непреступный как огнедышащий дракон, – наконец, казался проще и уязвимее.

Плюс, – и сыщица боялась не то что говорить, но даже думать об этом слишком громко в присутствии Михаила, – он казался ей очень милым, когда снимал мундир. Так его лохматая голова выглядела больше на контрасте, из-за чего Кисейский напоминал все того же енота, которого непоседливые дети впихнули в кукольную кружевную рубашку ради забавы.

– Наверное, – задумалась Смирнова, – нам стоит разделиться и узнать больше о разных механизмах, а потом встретиться на выходе и поделиться впечатлениями о любимых! Что скажете?

– Мне нравится! – заинтересовано кивнул Михаил. – Только смотри, чтобы твои патлы не заживало шестернями, я не горю желанием тебя оттуда вытаскивать!

– Хорошо, – громко засмеялась мещанка, заведя за плечи свои длинные черные волосы.

Кисейский часто сравнивал их с каскадом изогнутых кинжалов или подранным плащом воеводы у себя в голове и всегда искал повод, чтобы встать ближе, потому что ему нравился их запах. Матрена практиковалась в перезарядке ударного мушкета почти каждый день, поэтому ее руки и волосы всегда отдаленно пахли порохом, как бы она их ни мыла. Этот факт делал образ отважной воительницы, которая смогла выбраться из ямы отчаянья вопреки всем трудностям и лишениям, еще ярче в голове Михаила.

Матрена знала, что ее наставник увлекался рисованием даже во внерабочее время. Но Кисейский никогда не рассказывал девушка о секретном кармане своего походного погребца, где он держал все ее графитовые портреты, которые получились достаточно хорошо. В которых сыщик сумел отразить всю силу и величие боевой подруги, которые считал ее лучшими качествами.

– Только, пожалуйста, – воскликнула Матрена, – не занимайте голову расследованием сегодня! Вы заслуживаете настоящего и полноценного отдыха!

– Хорошо, – кивнул экспедитор с лояльной улыбкой, – я понял, спасибо.

Волхвы развернулись друг к другу спинами и зашагали в противоположных направлениях, словно сражались на дуэли.

Выставка была до краев набита самыми разными движущимися и жужжащими устройствами, плюющими белым паром, но один сектор павильона завораживал Михаила Кисейского больше всего. Он был заселен жуткими силуэтами, напоминавшими животных и даже людей, но не являвшимися ими на самом деле. Ведь эти животные и люди были собраны из листьев металла, их глаза и зубы сияли стеклом и мрамором, а суставы и мышцы заменяли водопроводные трубки.

– Какого?… – недоумевающе прошептал сыщик, с опаской разглядывая лицо бронзового человека.

Он мало напоминал статую, ведь его конечности могли сгибаться, словно у огромной куклы. Оглядевшись, Михаил осторожно взял холодную руку бронзового мужчины и ткнул его ладонь пальцем. Как вдруг силуэт сомкнул кисть с громким лязгом, точно челюсти медвежьего капкана! Кисейский вздрогнул, бросил проклятую руку и попятился назад с вылупленными глазами.

– Неплохо, а? – внезапно чье-то хриплое хихиканье послышалось из-за спины экспедитора. – Сам его построил!

Развернувшись, Михаил встретил маленького старичка в коротком бежевом сюртуке, филигранно украшенном пятнами машинного масла. Его голова была отпечатана огромной лысиной, а неухоженная седая борода едва не доходила до штанов. Он опирался на трость с интересным мраморным набалдашником в форме голубиного крыла и сжимал в свободной руке устройство, похожее на ударный мушкет без дула. Да, это был только курок, оборудованный широкими спусковыми скобами для удобного хвата, а также длинной эластичной трубкой, которая тянулась по полу и заходила прямо в ногу бронзового человека.

Заметив, что он поймал внимание Кисейского, старик без особого усилия нажал на спусковой крючок. Внезапно трубка принялась извиваться, словно что-то бежало по ней, пока нога огромной человеческой реплики не начала двигаться вперед и назад в кордебалетных взмахах.

– Как это… – завороженно прошептал Михаил, пока страх и отчуждение медленно сменялись любопытством и восторгом в его глазах, – как это возможно?

Лояльно усмехнувшись, бородатый аристократ подковылял к сыщику и приклонил перед ним голову.

– Платон Тарентский, – представился старик, – профессор механики и теории автоматов! Это отродье кошмаров, – пухло засмеялся ученый, постучав медного человека по голове тростью, – автоматон! Самодвижущаяся кукла на паровом приводе, контролируемая с помощью гидравлики! Древнегреческая технология, доведенная до ума при помощи современных открытий и ресурсов! – Он поднес к лицу Кисейского курок. – Около пятидесяти метров каучуковых трубок наливаются водой по мановению переключателя, сокращаясь, подобно мышцам!

– Как рычаг… – пробубнил Михаил, обомлевший от чуда механики.

– Рычаг? – переспросил Тарентский.

– Да! – воскликнул сыщик. – Рычаг создает выигрыш в силе за счет правильного распределения энергии и подбора расстояния до опоры. Поэтому мы можем сдвинуть целую груду камней одной только корягой, если вставим ее под нужным углом!

– Интересная мысль… – приятно удивился профессор, пригладив свою огромную бороду. – Да, можно сказать, что гидравлика работает по похожему принципу! Ведь, согласитесь, трудно вообразить, чтобы простая вода могла поднимать килограммы металла!

– Мягко сказано! – восторженно усмехнулся Кисейский, уткнув запястье в бедно и покачав головой, не отрываясь от удивительного чуда техники.

Бронзовая реплика действительно отдаленно напоминала человека, но Михаил не мог сказать, что это шло ей на пользу. Автоматон обладал многими чертами внешности, присущими людям, но вся его сущность, отреченная и холодная, ненастоящая, побуждала Кисейского думать, что эта фальшивка его очень нагло и неумело обманывала.

– А зачем ему зубы и глаза? – поинтересовался экспедитор. – Он может есть и видеть?

– Изначально планировалось, что так он будет выглядеть человечнее, – объяснил Тарентский, – но выяснилось, что людей это пугает! – Он вновь непринужденно засмеялся и облокотился о крылатую трость двумя руками.

– М-да… – вздохнул Кисейский. – В наши дни люди так хотят чувствовать себя уютно среди винтов и шестерней, забывая, что порой махинам лучше оставаться простыми махинами.

– Машинами! – невзначай выпалил профессор.

– Что? – насупился Михаил.

– Правильно говорить «машинами», не «махинами»! – поправил его Платон. – Ну, если вы не в прошлом веке застряли, конечно!

Веселый старик вновь захохотал, чуть не падая. Было ясно, что он не воспринял ошибку Михаила всерьез, чего нельзя было сказать о самом экспедиторе.