Глава 9

Конвоир, молчаливый детина с ключами на поясе, ухватил меня за локоть и потащил вниз по каменным, выщербленным, наверное, веками и тысячами ног, ступеням. Они уходили в темноту крутой спиралью, и каждый шаг давался с трудом. Подошвы скользили по влажному камню, покрытому не то плесенью, не то просто вековой грязью. Здесь пахло сыростью, затхлой водой и тем особым кислым запахом безысходности, который, кажется, въедается в сами стены таких мест.

Чем ниже мы спускались, тем холоднее становилось. Этот холод был иным, нежели на улице. Там он был живым, ветреным, кусачим. Здесь — мертвым, стоячим, пробирающимся под кожу медленно, но неотвратимо. Шаль, которую накинул на меня Фредерик, казалась теперь не толще паутинки.

Я дрожала, и зубы начали выбивать дробь, которую я тщетно пыталась унять, сжимая челюсти. Мы остановились перед низкой массивной дверью, обитой ржавым железом. Ключ скрежетнул в замке так громко, что звук, отразившись от каменных сводов, ударил по ушам.

— Входи, — буркнул конвоир и, не дожидаясь, пока я соберусь с духом, с силой толкнул меня в спину.

Я влетела внутрь, едва удержавшись на ногах, и тут же замерла. Дверь за спиной с грохотом захлопнулась, лязгнул засов, отсекая даже тот скудный свет факела, что был в коридоре. Темнота была абсолютной: плотной, словно чёрная вата, которую набили в уши и глаза. Я стояла, боясь пошевелиться и сделать вдох. Казалось, шаг в сторону — и я провалюсь в бездну. Пространство вокруг давило.

Это была не комната. Это был каменный мешок, склеп, в котором, казалось, воздуха хватит лишь на несколько часов. Паника, холодная и липкая, начала подниматься в груди, мешая дышать.

«Я Вера. Я не должна быть здесь. Это ошибка. Это кошмар.», – билось в голове набатом.

Вдруг из угла справа от меня раздался звук: влажный надрывный кашель. Кто-то задыхался, пытаясь вытолкнуть из лёгких мокроту. Я вздрогнула и отшатнулась, ударившись плечом о шершавую, ледяную стену. Звук прекратился так же внезапно, как и начался. Повисла тишина, нарушаемая лишь чьим-то тяжёлым сопением.

— Ну, чего застыла? — прохрипел из темноты женский голос. Он был низким, сорванным, звуки перекатывались, как галька в прибое. Голос человека, который либо много пил, либо давно и тяжело болел. — Иди прямо.

Я моргнула, пытаясь хоть что-то разглядеть, но тщетно.

— Прямо? — мой голос дрожал и сорвался на шепот.

— Прямо, — подтвердила невидимка. — Иди и уткнёшься в стену. Возле неё можешь ложиться. Там солома.

— Спасибо, — тихо выдохнула я. Слово прозвучало абсурдно вежливо в этом месте, но привычка быть воспитанной оказалась сильнее страха.

Я выставила руки перед собой, как слепая, и сделала первый, неуверенный шаг. Под подошвой хлюпнуло. Земляной пол был покрыт раскисшим слоем. Второй шаг. Третий. Нога вдруг провалилась во что-то шуршащее, мягкое и колючее, увязнув по самую щиколотку. Солома.

Запах гнили ударил в нос сильнее: солома была старой, слежавшейся, впитавшей в себя пот и грязь десятков тел. Я остановилась. Ложиться в это месиво? В темноте, в грязь, среди незнакомых людей? Всё моё существо, привыкшее к стерильной чистоте музейных лабораторий взбунтовалось. Меня затрясло: то ли от холода, то ли от омерзения.

— Так и будешь стоять? — снова подала голос женщина с хрипотцой. В ее тоне не было злобы, скорее усталое равнодушие. — На работу поднимают в шесть. И работать надо будет до восьми или девяти вечера, пока норму не сделаем. Силы побереги. Ложись.

Я прислонилась спиной к стене. Камень холодил даже через ткань платья, вытягивая остатки тепла. Но ноги уже не держали. Слабость после болезни, стресс, голод — все это навалилось разом тяжёлой плитой. Я постояла еще минуту, собираясь с духом.

— Сколько вас здесь? — спросила я в пустоту, стараясь, чтобы голос звучал твёрже.

Кто-то хмыкнул в другом углу.

— Семеро, — ответила та же женщина. — И вот там, где ты стоишь, место как раз единственное. Больше негде. Только ногами меня не пинай, — голос прозвучал совсем рядом, слева. Я вздрогнула.

— Простите, — прошептала я.

Делать было нечего. Я поджала ноги и медленно, стараясь не касаться соломы руками, опустилась вниз. Сначала на корточки, потом села. Солома зашуршала. Я аккуратно пощупала пространство вокруг себя. Левее рука наткнулась на грубую ткань — чье-то плечо. Человек дёрнулся, что-то проворчал во сне. Правее тоже кто-то лежал. Люди лежали вповалку, головами к стене, как селедки в бочке. Тепло от их тел было едва ощутимым, но оно было единственным, что не давало этому подвалу окончательно вымерзнуть.

Я подтянула колени к подбородку, пытаясь укутаться в шаль целиком. Холод пробирался снизу от земли. Как здесь можно спать? Как здесь можно жить?

— Глаза подними, — вдруг раздался новый голос, тихий и молодой, откуда-то справа. — Немножко будешь видеть... просто тучи. Небо темное. Я запрокинула голову. Сначала мне показалось, что я смотрю в бездну. Но потом, когда зрение начало адаптироваться, я увидела, что над моей головой, под самым потолком, там, где каменная кладка смыкалась со сводом, было окно. Но оно было забито то ли досками, то ли ржавым железным листом. Однако преграда была не сплошной. Сквозь неё пробивался свет. Десятки крошечных, хаотично разбросанных отверстий: может быть, следы от гвоздей, а может, прогнившие дыры в дереве.

Сквозь них сочился слабый, призрачный лунный свет. Серый, мутный, едва живой. Это было похоже на искажённое, неправильное звёздное небо. Тоненькие, как иглы, лучики света пронзали спёртый воздух камеры. Лучи упирались в противоположную стену, высвечивая на ней неровности камня, потеки влаги, клочья паутины. Я смотрела на эти пятна света как заворожённая. Это была единственная связь с внешним миром. Там, снаружи, была жизнь. Там дышали, ходили, смотрели на настоящее небо.

Через несколько минут глаза привыкли настолько, что темнота перестала быть чёрной стеной и стала серой мглой. Я начала различать контуры. Груды тряпья на полу, которые при ближайшем рассмотрении оказывались людьми. Сгорбленные фигуры, укрытые лохмотьями. Тяжёлые балки на потолке. И дверь. Массивную, с огромными петлями. Возле двери, в самом углу, стояло ведро. От него исходил тот самый тяжёлый кислый запах. Туалет. Прямо здесь, в метре от спящих людей.

Реальность происходящего обрушилась на меня с новой силой. Я, Вера, человек двадцать первого века, привыкшая к горячему душу, чистому белью и уважению коллег, теперь сижу в соломе в подвале долговой тюрьмы Авеншира, в теле чужой женщины, окруженная незнакомцами, и боюсь пошевелиться, чтобы не разбудить соседку.

Слёзы, горячие и злые, покатились по щекам. Я вытерла их краем шали. Плакать нельзя. Это трата сил и воды. Фредерик тоже в одной из таких ям.

Меня разбудил собственный кашель — сухой, надрывный, будто лёгкие пытались вывернуться наизнанку. Каждый спазм отдавался тупой болью в рёбрах, вытряхивая из меня остатки забытья. Я лежала на гнилой соломе, которая кололась сквозь тонкое платье. Но холод, идущий от каменного пола, был страшнее. Он просачивался в мышцы, делая их деревянными и непослушными.

Ещё ужаснее было разыгравшееся чувство голода. Это было не то лёгкое чувство аппетита, когда ты задерживаешься на работе и мечтаешь об ужине. Нет. Это был зверь, запертый внутри. Желудок сводило судорогой, он требовал, умолял, выл. Мне казалось, что если я сейчас же что-нибудь не съем, я просто исчезну, растворюсь в этой темноте. Я готова была грызть этот заплесневелый камень. Мне хотелось хлеба. Простого грубого хлеба с крупной солью. Запить его водой, почувствовать тяжесть внутри, ощутить, как тело наполняется теплом.

Кашель снова скрутил меня, сгибая пополам. Я хватала ртом спёртый вонючий воздух подземелья, но он не приносил облегчения.

— Когда принесут еду, не нюхай, зажимай нос и выливай все в рот, — голос прозвучал из темноты справа, неожиданно совсем рядом. Он был скрипучим, болезненным, словно ржавые петли старой двери, которую давно не смазывали.

Я с трудом повернула голову. В полумраке, едва разгоняемом тусклым рассветом, из крошечных, будто пулевых, отверстий под потолком я различила силуэт. Женщина средних лет, молодая? Или старуха? Понять было невозможно. Спутанные седые волосы падали на лицо, скрывая черты. Видны были только блестящие в темноте глаза и костлявая рука, протянутая ко мне.

— Похлебка тут ужасная. Но выжить с ней можно. Я уже четвёртую неделю тут. Сил, конечно, маловато, но живая, — она кивнула, и её глаза блеснули. Я приподнялась на локте, голова тут же закружилась, перед глазами поплыли цветные пятна.

— Я так хочу есть... — вырвалась у меня почти жалоба, почти стон. — У вас нет хотя бы кусочка хлебушка?

— Хлебушка… — раздалось с хохотком с левой стороны. Этот голос был другим. Глухим, низким, полным ядовитой иронии и затаённой злобы. Я скосила глаза влево. Там, прислонившись спиной к влажной стене, сидела еще одна фигура. Она казалась крупнее первой, но сидела сгорбившись, обхватив колени руками. — Хлебушка мы не увидим ещё долго. Вот как отдадим долги… — она издала короткий лающий смешок, который тут же перешел в булькающий кашель. — Тогда, может, выйдем на улицу, и возле церкви можно будет получить краюху из рук доброго человека. Если доживём, конечно. А здесь... здесь хлеб — роскошь для тех, кого родня не забыла. Твой-то муж где? В мужском крыле?

— Да, в мужском, — ответила я, вытирая сухие и обветренные губы тыльной стороной ладони. — Нас разлучили во дворе.

— Ну вот. Значит, никто тебе передачку не принесёт. Привыкай к баланде, милая. И молись, чтобы твой муженёк оказался удачливее моего и смог откупиться. Мой вот уже полгода «откупается»: не пришёл ни разу!

Женщина справа, та, что с «опытом», вздохнула и зашуршала соломой, устраиваясь поудобнее.

— Не пугай девочку, Марта. Она и так еле дышит. А ты, — обратилась она ко мне, — ешь всё, что дают, и спи побольше. Во сне есть не хочется.

Я снова легла на колючую подстилку. Камень холодил спину, но внутри меня теплилась еще эта новая, неизвестная мне еще жизнь незнакомого мне тела. Отвратительная, беспросветная, пахнущая гнилью, но жизнь. Я закрыла глаза. Перед внутренним взором стояла та шкатулка. Идеальный механизм, испорченный одной маленькой деталью.

Я видела эту деталь так ясно, будто чертёж был выжжен на веках. Шестерёнка привода. Она была смещена на долю миллиметра. Всего лишь доля миллиметра отделяла нас от свободы, от тёплого дома, от нормальной еды. Если бы у меня было вчера здоровье и время. Я сжала кулаки. Слабые тонкие пальцы Фэйтелин, но внутри них жила память моих рук.

Я не собираюсь здесь умирать, ожидая подачки у церкви. Я должна выбраться. Я должна найти способ добраться до Фредерика, потому что человек, полюбивший и приютивший нищенку, не может быть плохим!

Но пока мне нужно просто пережить эту ночь. И следующую. И ту, что будет за ней.

— Спи, — снова прошелестела соседка справа. — Завтра будет день. Может, кого и выкупят. А может и нет.

В темноте кто-то тихо, безнадёжно заплакал.