Глава 7

Холодные брызги ударили в лицо, вырывая меня из вязкой тёмной пустоты. Я судорожно вздохнула, закашлялась. Надо мной склонилось бледное, как полотно, лицо Фредерика. В его голубых, полных отчаяния глазах плескалась неподдельная тревога. Он сжимал в руке мокрую тряпку, которой только что приводил меня в чувство.

— Фэйтелин… Слава богу, — он рухнул на колени рядом с лежанкой, обхватил меня, прижимая к себе с такой силой, что хрустнули кости. Его тело дрожало. Он уткнулся лицом мне в живот и продолжил сбивчиво, с надрывом: — Не уходи… не оставляй меня одного… Я думал, ты снова… Фэйтелин, прошу тебя, не умирай…

Страх в голосе был таким осязаемым, таким искренним, что на мгновение вытеснил мой собственный. Я неуклюже провела по его спине. В этот момент не было ни секретеров, ни музея, ни прошлой жизни. Был только этот отчаявшийся человек и я, запертая в чужом теле. Окончательно и бесповоротно я смирилась: это не сон. Это не приступ безумия, а реальность. Дурно пахнущая, холодная, безнадежная, но теперь уже точно моя единственная реальность.

Паника — плохой советчик. Сейчас мне нужны были не крики и истерики, а ответы. И этот испуганный юноша был моим единственным источником информации.

— Фредерик… — мой голос прозвучал слабо, с незнакомой хрипотцой. — Я здесь. Я не ухожу.

Он поднял голову, вглядываясь в мое лицо.

— Ты помнишь меня?

Я медленно кивнула. Это была самая безопасная ложь.

— Я помню тебя, — прошептала я. — А вот… всё остальное… как в тумане. Словно густая пелена. Наверное, это последствия болезни, — я отвечала и какой-то отдаленной частью сознания понимала, что вопрос с моим непониманием происходящего уже решился: я теряла память. Вернее, не я, а эта Фэйтелин… Значит, будет куда проще задавать вопросы.

На его лице отразилось удивление. Он вглядывался в меня так пристально, будто пытался прочесть в моих чертах что-то новое, чего не было там раньше. Он изучал мои глаза — теперь я знала, что они карие, цвета крепкого коньяка, словно искал в их глубине ответ. Может, он заметил, что взгляд незнакомки из зеркала стал другим? Более осмысленным, более… взрослым?

— Туман… — повторил он задумчиво. — Может, это и к лучшему, — муж помог мне сесть, заботливо подложив под спину какой-то свёрток.

Я огляделась. В комнате стало заметно теплее. В маленькой печурке плясали языки пламени, отбрасывая на стены дрожащие тени. В воздухе витал слабый запах какой-то варёной крупы. Он позаботился обо мне, пока я была без сознания.

— Где мы? — спросила я, стараясь, чтобы голос звучал как можно более растерянно. — Как называется этот город?

— Авеншир, — ответил он, не отрывая от меня взгляда. — Ты не помнишь Авеншир?

Я покачала головой.

— А этот дом… эта мастерская?

— Она осталась от отца. Он тоже был мастером… лучшим в городе. А я… я пытаюсь.

Он отвел взгляд, и я увидела в его глазах знакомую боль: боль человека, который отчаянно пытается соответствовать, но чувствует, что недотягивает.

— А я? — мой следующий вопрос был самым страшным. — Как я здесь оказалась? Мы… давно женаты?

Фредерик снова посмотрел на меня, и в его глазах промелькнула тень старой печали.

— Почти два года. Я нашёл тебя на улице у церкви Святого Джайлса. Ты умирала от голода. Без памяти, без имени. Имя Фэйтелин я дал тебе сам. Потому что ты была моей верой.

Меня словно ледяной водой окатили. Я Вера. Да, и это мое имя, а не понятие, которое привязал к нищенке этот мужчина. Я уважаемый специалист, реставратор высшей категории, которого ценили за золотые руки, в этом мире была безродной нищенкой, подобранной на улице из жалости.

Шок был таким сильным, что я едва не провалилась в обморок снова.

— Вот, тебе нужно поесть, — спохватился он, заметив мою бледность. Передо мной появилась глиняная миска с дымящейся серой кашицей без соли, без масла, с комками. Запах был не самый приятный, но мой желудок свело от такого острого приступа голода, что я была готова съесть что угодно. Фредерик сел рядом и, зачерпнув кашу деревянной ложкой, поднес к моим губам: — Открой рот.

Я почувствовала себя беспомощным ребёнком, но послушно съела первую ложку, потом вторую. Каша была пресной и склизкой. Но это была еда, наполняющая теплом пустоту внутри. Я съела несколько ложек и увидела, как он сглатывает слюну, глядя на миску. Он тоже был голоден.

— Все, я наелась, — твёрдо сказала я, отстраняясь. — Теперь ты.

— Но, Фэйтелин, тебе нужны силы…

— Ты тоже должен есть, Фредерик. Иначе у тебя не будет сил работать. А нам нужно отдать шкатулку.

Он удивлённо посмотрел на меня, но спорить не стал: быстро съел остатки каши. И в том, как жадно он это делал, я поняла, что они оба давно толком не ели. Ещё стало ясно, что Фредерик — неплохой человек. Запуганный, нерешительный. Возможно, не самый талантливый мастер, но не злой. И без него мне здесь не выжить.

Время потекло медленно, тягуче. За окном давно стемнело. Дождь прекратился. Теперь в щели между рамой и стеной ощутимо задувал холодный вечерний ветер. Фредерик не отходил от меня, даже когда я предложила заняться работой. Я хотела каким-то образом подсказать ему или, когда отвернётся, сделать то, что он никак не мог осилить. Но он не дал мне встать и рассказывал о нашей жизни, о своих заказах, о городе. А я слушала, запоминая каждую деталь, каждую мелочь.

Потом он нашёл старый гребень и принялся осторожно расчёсывать мои волосы. Его прикосновения были нежными, почти благоговейными. Заботливые руки пропускали сквозь пальцы мои темно-русые волны. И в этом простом жесте было столько осторожности, что на глаза навернулись слёзы. Я впервые за последнее время почувствовала себя не объектом в чужом теле, а женщиной, которую опекают.

Этот хрупкий, почти домашний покой был разрушен так же внезапно, как и начался. Это был не стук. Это был удар. Короткий, мощный, от которого дверь затрещала и едва не слетела с петель. Фредерик вскочил, роняя гребень.

— Не открывай, — прошептала я, сама не зная почему.

Но было поздно. Дверь резко распахнулась. Прежде чем Фредерик успел дойти до нее, не дожидаясь приглашения, в нашу крошечную мастерскую ввалились трое.

Огромные бородатые мужчины в грубой одежде, от которых пахло кислым и холодом улицы. Они молча оглядели комнату, тяжелые взгляды остановились на мне. Тот, что стоял впереди, кивнул в нашу сторону:

— Они, — а потом обратился с ледяным спокойствием, от которого кровь застыла в жилах. — Одевайтесь. Живо.

— Ну что, часовщик? Время вышло, — одним из налётчиков был тот самый Хоббс, приходивший уже… утром? А сейчас… вечер!

Фредерик подбежал ко мне и встал, заслоняя меня собой.

— Я же просил до завтра… Мне нужно еще немного времени! – голос моего мужа звучал уверенно и даже боево, но я видела, что эти трое пришли не разговаривать.

— Твоё время — деньги, которых у тебя нет, — пробасил Хоббс, — Хозяин ждать не любит.

Взгляды мужчин исследовали меня оценивающе, сально. Я инстинктивно съёжилась, натягивая одеяло до самого подбородка.

— А это что ещё за пташка? — хмыкнул третий. — Не её ли мы в прошлый раз?..

Рыжий оборвал его резким жестом:

— Хозяин велел забрать обоих. Так что одевай свою куколку, Фредерик. Прогуляемся, — команда прозвучала как приговор.

Куда? Зачем? Мой разум лихорадочно метался. Я оглядела комнату в поисках одежды. Что я должна надеть? Мой взгляд скользнул по стулу, где лежала какая-то бесформенная груда ткани, но я не понимала, что это. Где свитер, юбка? В голове была абсолютная пустота. Я не знала, как одеваются в этом месте.

Видя мое оцепенение, Фредерик, нервно передёрнув плечами, шагнул к сундуку у стены. Он вытащил оттуда простое тёмное платье из грубой ткани.

— Вот… надень это, — прошептал он, избегая смотреть мне в глаза. Мужчины наблюдали. Они не скрывали своего любопытства, их ухмылки становились всё шире.

Горячая волна стыда и унижения захлестнула меня. Переодеваться… при них? Фредерик понял мой безмолвный ужас. Он взял одеяло и попытался соорудить из него некое подобие ширмы, встав между мной и ними. Это было жалкое, отчаянное прикрытие, но я была благодарна и за это. Подумав, я решила не снимать серую шитую-перешитую ночную сорочку. Сверху лихорадочно натянула платье. Оно было холодным и неприятно шершавым.

— Чулки, Фэйт. Там холодно, — просипел Фредерик, протягивая мне два длинных вязаных чулка.

Мои пальцы не слушались, я никак не могла натянуть их на ноги. Лысый громила громко расхохотался:

— Давай помогу, красавица! У меня руки ловкие!

— Не трогай ее! — выкрикнул Фредерик. Он опустился передо мной на одно колено и, не поднимая головы, быстро натянул мне чулки. Его руки дрожали так сильно, что он едва справлялся. Я видела только его светлую макушку и чувствовала, как по щекам текут слезы бессилия.

Фредерик поднялся. Он растерянно огляделся, а потом вынул из-под лежанки грубые стоптанные башмаки. И, вероятно, заметив мой испуганный взгляд, сказал:

— Других нет… Прости.

Они были на неколько размеров больше, твердые, как из дерева. Я с трудом закрепила в них ноги. Каждый мой жест, каждое движение сопровождалось смешками и скабрезными шуточками этих людей. Унижение было почти физически невыносимым. Мир начал сужаться, звуки стали глухими, цвета поблекли.

Я встала, качаясь в огромных башмаках. Сделала шаг. И пол ушел у меня из-под ног. Комната накренилась, отвратительные лица расплылись в одно ухмыляющееся пятно. Темнота, спасительная, милосердная снова поглотила меня. Последнее, что я почувствовала — как сильные, хоть и дрожащие руки Фредерика подхватили меня, не давая упасть на грязный пол.

Глава 8

Свежий морозный воздух ударил в легкие, обжигая изнутри, как глоток чистого спирта. Я снова вынырнула из темноты беспамятства, но на этот раз не в постели, а в движении. Мир качался. Земля под ногами отсутствовала: я была на руках у Фредерика. Он нёс меня, тяжело дыша и спотыкаясь на неровной брусчатке.

Руки мужчины дрожали, передавая эту дрожь моему телу, но хватка была железной, отчаянной. Вокруг сгущались сумерки, пропитанные сыростью и запахом дыма. Узкая улочка, зажатая между глухими стенами домов, тонула в тенях. Редкие газовые фонари горели тускло, выхватывая из темноты лишь грязные лужи и углы зданий, покрытые плесенью.

— Шевелись, часовщик! — грубый тычок в спину заставил Фредерика пошатнуться. Я невольно вцепилась в лацканы его потёртого сюртука. Перед нами черной громадой возвышалась карета. Она выглядела зловеще: без гербов, без опознавательных знаков, обитая чем-то тёмным и матовым, поглощающим скудный свет. Окна были наглухо зашторены.

Лошади, такие же черные и жилистые, нетерпеливо перебирали копытами, высекая искры из камней мостовой. Пар вырывался из их ноздрей густыми клубами. На секунду я подумала, что в ад, вероятно, отвозит точно такой же экипаж.

Один из верзил распахнул дверцу, и Фредерик, пригнувшись, влез внутрь, стараясь не задеть моей головой притолоку. Он бережно опустил меня на жесткую деревянную скамью, а сам сел рядом, тут же обняв за плечи и притянув к себе, словно пытаясь укрыть своим телом от всего мира. Дверь захлопнулась с тяжелым плотным звуком, отрезая нас от улицы.

Внутри пахло старой кожей, пылью и чьим-то дешёвым табаком. Карета дёрнулась и покатилась. Колёса загрохотали по булыжникам, и каждый толчок отдавался в моем ноющем теле.

— Куда мы едем? — спросила я, едва ворочая языком. Голос был тихим, шелестящим, как сухая листва. В темноте кареты я не видела лица Фредерика, но чувствовала, как напряглись мышцы его плеча.

— В долговую тюрьму, Фэйтелин, — выдохнул он. В его голосе звучала такая беспросветная тоска, что мне стало жутко. — Прости меня. Я не успел. Я подвёл нас.

Долговая тюрьма. Слова, сошедшие со страниц романов Диккенса, теперь стали моей реальностью. Ледяной ужас, липкий и парализующий, начал подниматься от живота к горлу. Тюрьма. Решётки. Грязь. И, возможно, навсегда.

Но вместе с ужасом во мне начала закипать злость. Жгучая, яростная злость на собственную беспомощность. Я лежала здесь, как тряпичная кукла, позволяя себя везти на заклание, в то время как решение было у меня перед носом! Та шкатулка. Я видела её механизм. Я видела поломку! Это был сложный, но вполне понятный мне дефект передаточного вала. Мои руки, руки Веры справились бы с этим за пару часов, будь у меня хоть немного сил. Я стиснула зубы. Чёрт побери это слабое тело! Чёрт побери этот обморок!

Если бы я не отключилась, то могла бы объяснить, могла бы показать... Хотя кто бы стал слушать "сумасшедшую" жену должника? Мне нестерпимо захотелось выглянуть наружу. Понять, где мы, запомнить дорогу, увидеть хоть какой-то ориентир. Я потянулась к шторке, пальцы нащупали плотную ткань, но Фредерик мягко перехватил мою руку.

— Не надо, — прошептал он.

Мы ехали долго. Стук копыт и скрип рессор убаюкивали, пытаясь утащить меня обратно в спасительное забытье, но я боролась. Я слушала. Звуки менялись. Сначала это был шум гулкой, вероятно, замкнутой по обе стороны домами улицы, цокот встречных экипажей. Потом стало тише. Колеса зашуршали по гравию или грязи.

Наконец карета остановилась. Снаружи послышались грубые голоса, лязг металла: открывали тяжёлые массивные створки ворот. Мы въехали внутрь и карета снова встала. Дверь распахнулась. В проёме стоял тот самый лысый верзила.

— Вылезайте, голубки. Приехали.

Фредерик помог мне выбраться. Ноги подкашивались, и я тяжело опиралась на него, чувствуя себя неуклюжим медведем в этих чужих башмаках. Мы оказались в небольшом дворе-колодце, замкнутом стенами из грязного серого кирпича. Небо, затянутое тучами, здесь было видно лишь крошечным клочком где-то высоко вверху. Двор освещался чадящими факелами, закрепленными в ржавых скобах на стенах. Огонь метался на ветру, отбрасывая длинные пляшущие тени, которые, казалось, тянули к нам свои когтистые лапы.

Под ногами хлюпала жидкая грязь, смешанная с соломой и нечистотами. Запах здесь стоял невыносимый — концентрация безысходности, немытых тел и гниющих отбросов. Вокруг суетились люди. Какие-то надзиратели в серых мундирах. Такие же оборванные, как и мы, заключенные, которых вели куда-то группами.

Звон цепей, ругань, чей-то сдавленный плач — все это сливалось в какофонию ада. К нам подошел человек со связкой ключей на поясе. Его лицо было рябым, нос перебит, а глаза смотрели с равнодушием мясника, оценивающего тушу.

— Документы, — буркнул он, не глядя на нас.

Один из наших провожатых передал ему свернутый пергамент. Надзиратель развернул его, пробежал глазами, сплюнул в грязь.

— Фредерик Вальц в мужской блок, корпус Б. Фэйтелин Вальц — в женский, корпус С.

Фредерик дернулся, крепче прижимая меня к себе.

— Нет! Мы муж и жена! Вы не можете нас разделить! Она больна, ей нужен уход!

— Здесь не лечебница, — рявкнул надзиратель. — Правила одни для всех. Мужики направо, бабы налево.

Двое стражников шагнули к нам, грубо отрывая меня от мужа.

— Фредерик! — вскрикнула я, чувствуя, как его тепло исчезает.

— Я найду способ! — кричал он, пока его тащили прочь, к мрачному кирпичному зданию с узкими окнами-бойницами, забранными толстыми решетками. — Фэйтелин, держись! Я все исправлю!

Меня поволокли в другую сторону. Я оборачивалась, пытаясь выхватить взглядом светлую макушку в полумраке, но он уже исчез в чёрном провале двери. Меня подвели к другому зданию, такому же угрюмому и неприветливому. Окна здесь были расположены выше, из них не доносилось ни звука, словно это был склеп. Тяжёлая дверь, обитая железом, со скрипом отворилась передо мной. Изнутри пахнуло сыростью и кислым запахом капусты.

Надзиратель толкнул меня в спину.

— Заходи, новенькая. Добро пожаловать в "Яму". Я перешагнула порог, и тяжелая дверь захлопнулась за моей спиной с тем же звуком, с каким падает крышка гроба.

Я осталась одна. Без Фредерика, без понимания, где я. В чужом слабом теле, посреди кошмара, который и не думал заканчиваться. Но где-то глубоко внутри, под слоями страха и слабости начала подниматься холодная, расчетливая ярость.