Глава 13

Вечерний приём пищи прошёл иначе. Голод, этот вечный ноющий спутник, больше не вызывал паники. Он стал привычным фоном, как боль в суставах или запах сырости. Я поднесла миску к губам и сделала первый глоток. Горячая жижа пахла прогорклым жиром и переваренной до состояния слизи капустой. Но теперь этот запах казался мне почти сладким. Это был запах жизни. Я заставила себя есть медленно, смакуя каждый глоток, чувствуя, как тепло разливается по пищеводу, успокаивая спазмы пустого желудка. Торопиться было нельзя.

Женщины вокруг ели так же жадно, сосредоточенно, забыв о разговорах. Лишь стук зубов о края мисок да редкое хлюпанье нарушали тишину подземелья. Эвелин, сидевшая рядом, вылизала свою миску дочиста и вернулась в камеру. Тут же она откинулась на солому, мгновенно проваливаясь в тяжёлый храпящий сон. Постепенно камера затихала.

Шорохи, стоны, бормотание во сне — все это сливалось в единый гул, к которому я уже привыкла. Я сидела, прислонившись спиной к влажной стене, и ждала. Ждала, пока дыхание соседок станет ровным, пока погаснет последний огарок свечи в коридоре, который надзиратель иногда оставлял, забывая забрать. Мои пальцы коснулись чулка. Холодный металл ножа был на месте. Он грел мне душу лучше, чем любая шаль.

Когда тишина стала осязаемой, я медленно поднялась. Солома предательски зашуршала, и я замерла, задержав дыхание. Кто-то в углу громко всхрапнул и перевернулся на другой бок. Я выждала ещё минуту. Сердце колотилось в горле гулкими ударами, отдаваясь шумом в ушах. «Спокойно, Фэйт, — сказала я себе. — Ты сотни раз вскрывала механизмы сложнее этого. Это просто старая железка.».

Если кто-то проснётся, я скажу, что иду к ведру. Естественная нужда — единственное право, которое у нас тут не отняли. Я скользнула к двери камеры. В темноте мои руки видели лучше глаз. Пальцы нащупали замочную скважину. Она была огромной, грубой. Замок здесь был примитивным, однорычажным, предназначенным не для того, чтобы держать гениев взлома, а чтобы удерживать истощённых женщин. Я достала нож. Его лезвие было тупым, сточенным, но самый кончик остался достаточно тонким.

Я вставила его в скважину. Металл звякнул о металл. Тихий, едва слышный звук, который в ночной тишине показался мне грохотом пушки. Я снова замерла, вслушиваясь в темноту. Никто не шелохнулся. Осторожно, миллиметр за миллиметром я начала нащупывать язычок. Вот он. Пружина была жесткой, заржавевшей, но она поддалась. Я нажала чуть сильнее, используя нож как рычаг. Щёлк.

Дверь, к счастью, была смазана салом, видимо, чтобы не скрипела и не будила надзирателей лишний раз. Она подалась наружу мягко, беззвучно. Я вышла в коридор. Здесь было абсолютно темно. Ни единого луча света. Но мне он был и не нужен. Я помнила количество шагов. Десять, пятнадцать... Я шла, вытянув руку вперёд, пока пальцы не коснулись холодных прутьев общей решётки.

Вот он. Тот самый замок, который я слышала днём. Навесной. Тяжёлый, амбарный. Я ощупала его дужку. Холодная, шершавая от ржавчины. Скважина была снизу. Нож вошел внутрь с трудом. Здесь механизм был сложнее. Сувальды сопротивлялись, не желая подниматься. Я закрыла глаза, полностью сосредоточившись на тактильных ощущениях. Я представила себе устройство замка: вот штифт, вот пружина, вот стопор. «Ну же, милый, — мысленно уговаривала я этого грубого монстра, как когда-то уговаривала капризные механизмы часов Буре. — Не упрямься.».

Первый щелчок. Есть. Нож скользнул глубже. Нужно было поддеть вторую пластину. Рука дрогнула от напряжения, нож соскочил. Я едва не выронила его, но успела перехватить. Глубокий вдох. Выдох. Снова. На этот раз я действовала жёстче. Я чувствовала, как металл ножа гнётся, готовый сломаться, но и замок сдавал позиции. Ржавчина крошилась внутри. Щёлк.

Дужка дернулась в моих пальцах и отскочила. Я едва сдержала победный вздох. Осторожно сняла замок, чтобы он не звякнул о решётку, и положила его на пол. Путь к винтовой лестнице был свободен. Подниматься было страшно. Каждая ступенька казалась миной, готовой взорваться скрипом под ногой. Я шла на цыпочках, прижимаясь к стене. Сверху тянуло холодом. Свежим морозным ночным воздухом. Этот запах свободы кружил голову сильнее вина. Я добралась до верхней площадки и замерла в изумлении. Тяжёлая, обитая железом дверь, ведущая во двор, была распахнута настежь. Просто открыта. Крюк болтался сбоку.

— Идиоты, — прошипела я одними губами. — Ленивые, самодовольные идиоты. Они даже не запирали нас на ночь. Зачем? Мы же скот. Мы живём в «жаре», в спёртом воздухе подземелья. А они, видимо, проветривают коридоры, чтобы не дышать нашей вонью, когда спускаются утром. Вот откуда этот ледяной сквозняк в камерах. Мы греем улицу своими телами.

Злость, горячая и колючая, поднялась в груди, вытесняя страх. Я осторожно выглянула во двор. Грязно, серо, уныло. Пусто. Факелы у ворот чадили, бросая пляшущие тени на мокрую брусчатку. В будке у ворот никого не было видно, но я знала, что охрана где-то есть. Тюрьма спала, погружённая в ту вязкую глухую тишину, которая бывает только около полуночи. Я втянула носом воздух, пытаясь уловить запахи табака или дешёвого вина — верные признаки стражи. Ничего. Только сырость и дым.

«Нужно узнать график, — подумала я. — Сейчас, наверное, полночь. Самое глухое время. Но перед рассветом, часа в четыре, сон самый сладкий. Именно тогда бдительность упадает до нуля.».

Я не стала выходить во двор. Это было бы самоубийством сейчас: без плана, без понимания, где именно стоят посты. Я увидела то, что хотела: путь свободен. Механизм этой тюрьмы был таким же дырявым и прогнившим, как и вся эта система. И у меня есть ключ. Точнее, нож. Я отступила назад, в темноту лестницы. Спускаться было легче. Я вернула замок на место, защелкнув дужку. Это потребовало усилий: пришлось надавить обеими руками, чтобы ржавый механизм сработал. Подойдя к общей двери в коридор, я остановилась. Из проёма тянуло могильным холодом. Там, внизу, спали десятки женщин. Спали в своих лохмотьях, прижимаясь друг к другу, кашляя от сырости. Я взялась за тяжелую ручку двери, ведущей во двор, ту самую, что была распахнута настежь. Она подалась с трудом, петли явно требовали смазки, но я тянула медленно, чтобы не скрипеть. Дверь закрылась плотно, отсекая ледяной поток воздуха. Я накинула крюк.

— Хоть эта ночь кому-то станет чуточку теплее, — прошептала я. Вернувшись в камеру, я закрыла наш хлипкий замок и на ощупь пробралась к своему месту. Улеглась на солому, спрятав нож обратно в чулок. Сердце всё ещё колотилось, но теперь это был ритм решимости, а не паники. Я закрыла глаза, представляя лицо Фредерика.

«Держись», — мысленно послала я ему. С этой мыслью я провалилась в сон, впервые за всё время — глубокий и без сновидений.

Следующие два дня тянулись мучительно медленно. Я жила в режиме ожидания, как заведённая пружина, готовая распрямиться. Днём я стирала до кровавых мозолей, стараясь не привлекать внимания, но мои глаза и уши работали постоянно. Я запоминала.

— Эй, новенькая, чего застыла? — окрик охранницы, которую я про себя прозвала Завхозом, вырвал меня из раздумий. — Вода остыла, меняй!

Я покорно схватилась за тяжелое ведро. Это тоже было частью плана. Таскать воду — значит выходить во двор чаще других.

— Простите, мэм, — пролепетала я, изображая покорность. — Сейчас все сделаю.

Выходя к колодцу, я каждый раз сканировала двор.

Я считала шаги от прачечной до ворот. Я наблюдала за сменой караула. Я заметила, что толстый охранник с рыжими усами, дежуривший у ворот днём, сменяется худощавым парнем ближе к вечеру. А ночью... Ночью, судя по всему, они действительно халтурили. Но главное открытие ждало меня на третий день. Мы как раз заканчивали смену. Руки гудели, спина не разгибалась. Эвелин, кряхтя, выжимала последнюю простыню. Вдруг со стороны мужского корпуса, того самого, куда увели Фредерика, послышался шум. Громкие голоса, бряцание металла, грубый смех.

— Что там? — спросила я, вытирая мокрую щёку плечом. Эвелин бросила быстрый взгляд в окно, затянутое мутной паутиной.

— Партию готовят, — буркнула она, и в её голосе прозвучал страх. — В травильню повезут. Сейчас их всех выведут, осмотрят и тех, кто здоров, заберут. Травильня за воротами, по сути, это отдельная тюрьма, а не фабрика.

У меня внутри все оборвалось. Травильня. То самое место, откуда не возвращаются. Место, где люди слепнут и харкают кровью.

— Когда? — спросила я, хватая Эвелин за руку. Мокрые пальцы скользнули по её запястью.

— Да кто ж их знает... Может, завтра на рассвете. А может, сегодня ночью. Обычно по ночам вывозят, чтоб утром к работе приступили. Телега подъезжает с чёрным верхом...

Сегодня ночью. Мир вокруг меня сузился до одной точки. До этой фразы. «Сегодня ночью.». Значит, времени на подготовку больше нет. Никакой недели на изучение графиков. Никаких осторожных планов. Если я не вытащу его сегодня, я не вытащу его никогда. Я посмотрела на свои руки. Красные, распухшие, с обломанными ногтями. Теперь эти руки должны были совершить невозможное.

Глава 14

Вечер тянулся бесконечно. Когда нас, наконец, загнали в камеры, я едва сдерживала дрожь. Но не от холода. От адреналина.

— Ты чего дёрганая такая? — спросила Эвелин, подозрительно косясь на меня. — Заболела?

— Нет, — я постаралась улыбнуться, но вышло, наверное, жутковато. — Просто... предчувствие плохое.

— Спи давай. Утро вечера мудренее.

«Утра не будет, Эвелин. Для меня здесь утра больше не будет.». Я снова дождалась полуночи. На этот раз ожидать было физически больно. Каждая секунда казалась часом. Я слушала дыхание тюрьмы, и мне казалось, что я слышу, как скрипят колёса той самой чёрной телеги, которая едет за моим мужем.

Как только все затихли, я привычным движением достала нож. Замок камеры. Щёлк. Открыто. Коридор. Темнота. Замок решетки. Щёлк. Открыто. Я поднялась по лестнице, молясь всем богам, в которых верила Фэйтелин, и всем законам физики, в которые верила Вера, чтобы дверь во двор снова была не заперта. Толкнула ее. Она поддалась. Им плевать.

Вышла во двор. Холодный воздух ударил в лицо. Прижалась к стене здания, сливаясь с тенью. Двор был пуст, но теперь я знала, куда смотреть. В дальнем конце, у ворот, в караулке горел свет. Там сидели двое. Я видела их силуэты через грязное стекло. Они играли в карты. Мужской корпус был напротив. Кирпичное здание: тёмное, зловещее. Окна первого этажа были забраны решетками, но они хотя бы были не то, что в нашем подвале.

Мария сказала, что он на первом этаже. Но здание такое большое и окна на обе стороны. Если мне повезет, можно считать, что Бог не просто не оставил меня, а держит мою руку, сам ведёт меня!

Мне нужно было пересечь двор. Пройти метров пятьдесят по открытому пространству, освещённому луной и факелами. Я огляделась в поисках хоть какого-то укрытия. Телеги. Рядом с прачечной стояли телеги с бельем, которые не успели разгрузить или увезти. Перебежками от тени к тени я сделала первый рывок. Мягкая подошва стоптанных туфель, которые я нашла в груде белья, попавшие туда, видимо, по чьей-то ошибке, не издавала шума. Я упала за колесо первой телеги. Сердце колотилось так, что казалось, оно сейчас сломает ребра. В караулке кто-то рассмеялся. Громко, пьяно.

«Отлично. Смейтесь. Пейте. Не смотрите в окно.». Второй рывок. Я оказалась у стены мужского корпуса. Теперь самое сложное. Где он?

Окна были высоко. Я не могла заглянуть внутрь. Но я знала, что подвалов там нет. Значит, камеры на первом этаже. Я пошла вдоль стены, прислушиваясь. Из одного окна доносился храп. Из другого – тихий плач. Дальше бормотание и смешки. Из четвёртого:

— Фредерик, держись. Там тоже можно выжить. Главное – беречь глаза! — голос был мужским, хриплым, но имя... Они произнесли его имя! Я замерла под этим окном.

Решетка была высоко, мне не дотянуться. Я огляделась. Рядом валялся какой-то ящик. Я осторожно подтащила его к стене, стараясь не шуметь. Встала на него. Теперь мой подбородок был на уровне подоконника. Темнота внутри была густой, но лунный свет падал под углом, выхватывая кусок пола. Я увидела ноги. Много ног в грязных ботинках. Люди лежали вповалку.

— Фредерик... — позвала я шепотом. — Фредерик...

Тишина. Потом шорох.

— Кто здесь? — голос был слабым, но я узнала его. Это был он.

— Это я. Фэйт.

В темноте камеры произошло движение. К самому низу решетки приблизилось лицо. Бледное, осунувшееся, заросшее щетиной. Глаза ввалились, но в них горел лихорадочный блеск.

— Фэйт? — он выдохнул это имя так, словно не верил своим глазам. — Боже... Ты умерла? Я тоже умер?

— Нет, глупый. Мы живы. Слушай меня внимательно, — я оглянулась на караулку. Свет всё ещё горел, смех продолжался. — Тебя хотят увезти в травильню. Сегодня ночью. Он вцепился руками в прутья решетки.

— Я знаю. Нас предупредили. Фэйт, уходи. Если тебя найдут здесь...

— Замолчи. Я тебя вытащу, — я осмотрела решетку. Она была вмурована в камень. Старая, кованая. Ножом тут не справишься. Здесь нужен лом. Или... Мой взгляд упал на крепления решетки. Штыри, уходящие в кладку. Известь вокруг одного из них выкрошилась. Камень пошел трещиной.

«Реставратор видит не только красоту, но и разрушение.» — вспомнила я слова своего мужа. Ладно, хоть здесь пригодились.

— Фредерик, — быстро зашептала я. — У тебя есть что-то твёрдое? Ложка? Пряжка от ремня?

— Пряжка... есть.

— Ковыряй. Вот здесь, справа снизу. Известь рыхлая. Ковыряй изо всех сил. Я буду с этой стороны. Я достала свой верный нож. Он был слишком тонким для такой работы, но выбора не было. Я вогнала лезвие в щель между кирпичами. Крошка посыпалась мне на лицо.

— Фэйт, это безумие... — прошептал он, но я слышала, как он начал скрести металлом о камень с той стороны.

— Безумие — это сгнить в травильне. Работаем.

Мы скребли камень в четыре руки, разделённые железными прутьями. Время утекало. Луна ползла по небу предательски быстро. Мои пальцы были содраны в кровь. Нож затупился окончательно, превратившись просто в кусок железа.

Я услышала, что Фредерик работает изнутри не один. Мужчины помогали ему, кто чем мог. Мне не нужны были подельники при побеге, но сейчас, когда помощь нужна была в любом её проявлении, я не думала об этом.

Вдруг во дворе послышался грохот. Скрип тяжелых ворот. Стук копыт по брусчатке. Я замерла, прижавшись к стене. Телега. Огромная, черная, запряжённая двумя тяжеловозами, она въезжала во двор. Телега смерти.

— Они приехали, — голос Фредерика дрогнул. — Фэйт, беги. Пожалуйста, беги.

Я посмотрела на штырь. Мы расковыряли достаточно глубоко, он шатался, но всё ещё держался. Нужно было время. Ещё хотя бы десять минут. А их не было. Телега остановилась посреди двора. Из караулки вывалились охранники, застёгивая мундиры на ходу.

— Выводите скот! — рявкнул кто-то с телеги. — У нас там мертвяков еще и больных полон двор. Этих привезём, а тех нужно вывезти. Пошустрее!

Дверь в мужской корпус, находящаяся с другой стороны здания, загремела. Я поняла, что у меня есть только один шанс. Безумный, самоубийственный шанс, который я рассматривала как крайний. Хорошо, что смотрела кино. Хоть иногда, совсем редко, но смотрела!

— Жди, — бросила я Фредерику и спрыгнула с ящика.

Я не побежала в тень. Я побежала к прачечной. Туда, где мною за пару ночей была припрятана женская и мужская одежда и были даже пальто! Только обуви не было. Вечером воду из чанов не сливали, так как печи ещё могли хранить жар. А рядом с печами всегда лежат дрова. И я знаю, где хранится масло. Ламповое масло для розжига.

Я ворвалась в прачечную. Темно, хоть глаз выколи. Но я знала дорогу. На ощупь нашла полку. Бутыль с маслом. Тряпки. «Простите, девочки, — подумала я, — стирки завтра не будет.».

Схватила охапку сухого белья, которое ждало глажки. Бросила его в кучу посреди комнаты. Облила маслом. Чиркнула огнивом, которое стащила с полки ещё вчера, просто "на всякий случай". Искра. Вспышка. Ткань, пропитанная маслом, вспыхнула мгновенно. Огонь жадно лизнул сухую ткань, потянулся к другим кучкам белья, скользнул по маслу, вылитому мною на пол, и жадно ринулся к сухим деревянным перекрытиям.

Дым повалил густой, едкий. Я схватила туго перетянутый узел с одеждой, выскочила обратно во двор и закричала. Закричала так, как никогда в жизни не кричала. Истошно, страшно: — ПОЖАР! ГОРИМ! ПРАЧЕЧНАЯ ГОРИТ!

И, не дожидаясь реакции, рванула обратно в тень за телегами к окну Фредерика. Двор взорвался хаосом. Охранники, которые уже шли к дверям корпуса, замерли. Из окон прачечной повалил черный дым, видный даже в ночи.

— Воды! Тащите воду! — заорал начальник караула. — Сгорит всё к чертям!

Они побежали. Все, даже стражники, приехавшие за новой партией заключенных, побежали к прачечной. Телега с лошадьми шарахнулась в сторону. Я подскочила к окну.

— Фредерик! Навались! Плечом навались! Сейчас! Я схватила шатающийся штырь обеими руками, уперлась ногами в стену. — Давайте!!! Изнутри раздался рык и удар. Тело Фредерика, видимо, поддерживаемое кем-то снизу, врезалось в решетку. Штырь хрустнул. Камень поддался. Нижний угол решетки вывалился наружу вместе с куском кладки. Образовалась щель. Узкая, треугольная.

— Лезь! — скомандовала я.

— Я не пролезу...

— Лезь, чёрт тебя дери! Ты тощий, как скелет! Головой вперёд!

Он полез. Я тянула его за плечи, за одежду. Ткань трещала, металл сдирал кожу, но он прошёл. Сначала плечи, потом туловище. Он вывалился мне на руки: тяжёлый, источающий зловоние, но живой. Мы упали в грязь. Вокруг бушевал пожар. Пламя уже вырывалось из окон прачечной, освещая двор адским оранжевым светом. Охранники носились с ведрами, забыв про заключенных, забыв про всё на свете.

— Вперёд, — прохрипела я, поднимая мужа. — Пока они тушат, ворота открыты.

Боковым зрением я заметила, что из сломанного проема лезет еще одна голова. Фредерик вернулся и помог троим. К моей радости, они моментально бросились в рассыпную, а не остались с нами. И мы побежали. Не к воротам, нет. Там могли заметить. Мы побежали в тень, за горящее здание, туда, где забор примыкал к старой стене города. Туда, где я видела кучу мусора, по которой можно было вскарабкаться наверх. Позади нас бушевал огонь, пожирая тюрьму, которая хотела нас поглотить. А впереди, за высокой стеной лежал ночной город. Холодный, опасный, но свободный.