Глава 12

Обратная дорога в камеру стёрлась из памяти, как неудачный карандашный набросок. Ноги переставлялись сами собой, повинуясь стадному инстинкту, туда, где можно упасть. Мы вернулись в наш каменный мешок, когда в узких окнах под потолком коридора уже стояла непроглядная чернильная тьма. Ужин принесли не сразу.

Эти полчаса ожидания стали пыткой. Я сидела, привалившись к шершавой стене, и боролась с дурнотой. Глаза слипались, тело ныло так, словно меня пропустили через те самые валы для отжима белья. Но голод не давал провалиться в спасительное забытье. Именно в этой тишине, нарушаемой лишь тяжёлым дыханием сокамерниц, я услышала его. Звук. В конце коридора хлопнула тяжелая общая дверь, отделяющая наше крыло от лестницы. А затем лязг. Щёлк-щёлк-скрежет.

Я открыла глаза. Мой слух, натренированный годами работы с капризными механизмами старинных часов и секретеров, вычленил эту мелодию из общего шума тюрьмы. Замки говорят, если уметь их слушать. Этот замок был старым, разболтанным. Я ясно услышала, как язычок засова неохотно входит в паз, как лениво падают сувальды: тяжелые, грубые, вероятно, давно не смазанные.

— Чего уставилась? — буркнула Эвелин, устраиваясь на соломе.

— Замок, — прошептала я скорее самой себе. — Там, на выходе.

— И что? Заперто, милая. Крепко заперто.

— Нет, — я покачала головой, вслушиваясь в удаляющиеся шаги охранника. — Не крепко. Там всего два оборота, и пружина на второй сувальде ослабла. Я слышала, как она не щёлкнула, а просто упала.

Эвелин посмотрела на меня как на умалишённую, но с оттенком жалости.

— Тебе снится прошлая жизнь. Здесь замки не открываются.

Я не стала спорить. Когда принесли баланду, я проглотила её, почти не чувствуя вкуса, и рухнула в сон. Мысли о механизме растворились в усталости, но где-то на подкорке, в глубине сознания реставратора осталась засечка: этот механизм неисправен. Его можно обойти.

Утро началось с привычного кошмара: подъем, холод, давка в коридоре, марш в прачечную. Руки, едва успевшие немного унять дрожь за ночь, снова погрузились в горячую мыльную воду. Кожа на пальцах побелела и сморщилась, трещины, которые я вчера старательно смазывала жиром, оставшимся на дне миски, снова начали саднить. Но сегодня у меня была цель. Груды грязного белья росли, как снежные сугробы. Пар стоял такой густой, что в трёх шагах не было видно лица соседки.

Я толкнула Эвелин локтем, пока надсмотрщица отвернулась, орать на какую-то несчастную, уронившую мыло.

— Эвелин, — прошипела я, не переставая тереть чью-то грязную рубаху. — Как мне передать весточку? Ты говорила про Марию.

Эвелин, не сбиваясь с ритма, кивнула в сторону выхода, где большие плетеные корзины ждали отправки в сушильню.

— Вон та, сутулая, в сером платке. Она скоро подойдет забирать мокрое. Смотри, не ляпни лишнего. Только имя и приметы.

Я ждала. Сердце колотилось в горле, мешая дышать. Казалось, что прошла вечность, прежде чем женщина с пустой корзиной приблизилась к моему корыту. Мария выглядела ужасно. Даже по меркам этого места. Её лицо было словно присыпанным пеплом, под глазами залегли глубокие черные тени, а губы потрескались до крови. Она подняла корзину с таким трудом, что я услышала, как хрустнули её суставы. Я сделала вид, что помогаю ей уложить мокрые простыни, и наклонилась к самому уху.

— Мария, — шепнула я, стараясь, чтобы губы едва шевелились. — Прошу тебя. Фредерик. Фредерик Вальц. Высокий, худой, волосы светлые, вечно растрепаны. У него... у него глаза добрые, но растерянные. Передай ему... передай, что Фэйтелин жива. Что я держусь. Я выздоравливаю. Скажи ему, чтобы не сдавался.

Мария не посмотрела на меня. Она лишь на секунду замерла, руки крепче сжали край корзины.

— Поняла, — её голос был похож на шелест сухих листьев. — Вальц. Светлый. Передам, — она подхватила корзину и, шаркая, побрела прочь.

Я смотрела ей вслед, чувствуя, как внутри разливается горячая волна надежды. Он узнает. Он поймет, что я не бросила его. Может, хоть немного воспрянет духом. А ещё, может, поверит, что мы выберемся.

Ответа пришлось ждать три бесконечно долгих дня. Три дня пара, мыльной пены, стёртых в кровь пальцев и ночных кошмаров. Я работала как автомат, отключая сознание, чтобы не чувствовать боли в спине. Я научилась воровать лишние куски мыла, чтобы стирать свои вещи, научилась дремать стоя в те редкие минуты, когда надсмотрщица уходила. Как и все здесь!

На третий день Мария снова появилась возле моего корыта. Она выглядела еще хуже, если это было возможно. Её руки дрожали, когда она принимала у меня тяжелый ворох мокрых портянок.

— Ну что? — я чуть не выронила белье. — Ты видела его? Видела того, кто знает?

Мария медленно кивнула, не поднимая глаз. Она продолжала укладывать вещи, будто ничего не происходило.

— Видела, — прошелестела она. — Твой Фредерик... Он передал, что держится. Сказал, что рад за тебя. Что ты не больна — это главное.

Я выдохнула, чувствуя, как слёзы облегчения наворачиваются на глаза.

— Слава богу...

— Он просил передать, — продолжила Мария монотонно, — чтобы ты потерпела. Пару месяцев. Сказал, всего пару месяцев, и он что-нибудь придумает.

Радость захлестнула меня. Пару месяцев! Значит, он не теряет надежды, значит, он не слабак! Мы справимся. Я сильная, я научусь выживать здесь. Я уже не та умирающая Фэйтелин, которую он нашёл на улице.

— Спасибо, Мария, спасибо тебе...

— Он врёт, — вдруг резко, жестко произнесла Мария. Я замерла. Улыбка сползла с моего лица, словно её стёрли грязной тряпкой.

— Что?

Мария, наконец, подняла на меня глаза. В них не было жалости, только тупая свинцовая усталость и знание, которое страшнее любой смерти.

— Он врёт тебе, девочка. Про «пару месяцев». Не будет у него пары месяцев.

— О чём ты? — холодок пробежал по спине, несмотря на жару прачечной.

— Его переводят, — Мария сплюнула на пол, прямо под ноги. — В травильню. Это слово упало между нами, как тяжёлый камень. Я не знала, что это такое, но само звучание этого слова заставило внутренности сжаться.

— Травильня... Что это?

Мария скривилась, её лицо передернуло от отвращения.

— Место, где шкуры замачивают. Для особых заказчиков, чтоб кожа была мягкой, как шёлк. Там чаны с раствором... Ядовитым. Едким, — она наклонилась ближе, и я почувствовала запах гнили от её одежды. Видимо, женщина серьезно болела. — Сначала там начинают слезиться глаза. Просто слезы, ничего такого. Потом они краснеют, как у кроликов. Через неделю человек слепнет. Кто на один глаз, а кто и полностью. А ещё через неделю начинает болеть грудь. Кашель такой, будто стекло жуешь. И кровь. Они харкают кровью, кусками лёгких.

Я стояла, вцепившись в край деревянного корыта, и чувствовала, как пол уходит из-под ног.

— Нет... — прошептала я. — Нет, этого не может быть. Фредерик...

— Оттуда не возвращаются, — безжалостно припечатала Мария. — Никто. Никаких лекарств нет. Это медленная смерть. Месяц, максимум два. Вот почему он сказал тебе ждать пару месяцев. Чтобы ты не знала, когда он сдохнет.

Она подхватила свою корзину и пошла прочь, оставив меня стоять посреди клубов пара, оглушённую, раздавленную. Фредерик. Этот добрый, сильный, но совершенно неприспособленный, неудачливый Фредерик. Он знал. Он знал, что идёт на смерть, и пытался защитить меня напоследок. «Потерпи пару месяцев». Это было прощание.

Злость, горячая и яростная, вспыхнула во мне, выжигая страх и отчаяние. Нет. Я не позволю. Я не для того получила второй шанс в этом чёртовом мире, чтобы смотреть, как единственный близкий мне человек гниёт заживо ради чьих-то мягких перчаток. Я чиню сломанное. Но если систему нельзя починить, её нужно сломать.

Время до вечера тянулось бесконечно. Я работала с остервенением, которого раньше в себе не знала. Мои руки больше не чувствовали боли, в голове было пусто и звонко. Единственная мысль билась там, как пойманная птица: надо выбираться.

Когда нас повели обратно, я снова услышала этот звук. Щёлк-щёлк-скрежет. Тот самый замок на двери в коридор. Теперь я слушала его иначе. Не как любопытную деталь, а как врага, у которого есть слабое место. Запорный механизм был примитивным. Я перебирала в памяти все замки, которые мне доводилось вскрывать в мастерской, когда терялись ключи от старинных шкатулок. Принцип всегда один: поднять сувальды, освободить ход для ригеля. Для этого не нужен ключ. Нужен рычаг. Тонкий, прочный рычаг.

На следующее утро, когда мы сортировали белье перед стиркой, я заметила его. На грубом дощатом столе в углу, где обычно сидели женщины, занимающиеся починкой одежды, лежал нож. Это было жалкое подобие инструмента: старый, с обломанным режущим краем, лезвие настолько тупое, что им нельзя было разрезать даже масло. Девушки использовали его, чтобы выскребать гнид и вшей из швов старой одежды, которую приносили на перешивку. Отвратительный грязный предмет. Но металл... Я присмотрелась. Металл был неплохим. Достаточно жёстким, чтобы не погнуться, и достаточно тонким, чтобы войти в скважину. Сердце забилось где-то в горле.

Вокруг сновали люди. Заза орала на кого-то в другом конце зала. Эвелин была занята тем, что выкручивала тяжёлую простыню. Я медленно, словно во сне, подошла к столу. Взяла какую-то рваную рубаху, делая вид, что осматриваю её. Моя рука скользнула по столешнице. Пальцы нащупали холодную липкую рукоять. Одно движение. Нож исчез в рукаве моего платья. Я почувствовала его холодное прикосновение к коже предплечья и едва сдержала дрожь.

— Ты чего там застыла? — рявкнула проходящая мимо надзирательница.

— Ничего, — мой голос был спокойным, пугающе спокойным. — Просто проверяю, можно ли это зашить.

— В печь её, тряпку эту! — махнула она рукой и прошла дальше. Я выдохнула.

Самое сложное было впереди. Пронести это в камеру. Весь день я чувствовала этот нож, как раскалённый уголёк. Когда нас повели на обед, я улучила момент в тёмном переходе и перепрятала его. Я сунула плоское лезвие за резинку чулка с внутренней стороны бедра. Грубая сталь царапала кожу, рукоятка упиралась при ходьбе, но я лишь крепче сжимала зубы. Вечером, когда мы возвращались в камеру, я шла, стараясь не хромать. Каждый шаг отдавался болью, но эта боль была мне необходима. Она напоминала о том, что у меня есть шанс.

Дверь камеры закрыли на один оборот…

А дальше… шаги охранника по коридору и… Щёлк-щёлк-скрежет. Это охранник запер дверь в общий коридор. Я стояла, прижавшись лбом к холодной двери нашей камеры. Затем медленно опустилась на солому с улыбкой.

— Ты чего такая? — спросила Эвелин, разглядывая меня в полутьме. — С ума не сходи, даже если новости плохие!

— Нет, — тихо ответила я, нащупывая сквозь юбку твёрдый контур ножа на ноге. — Новости... нормальные...

Я закрыла глаза. Передо мной стояла картина: Фредерик в парах ядовитой кислоты, слепнущий, кашляющий кровью. Пару месяцев, говоришь? Ну уж нет. Я вытащу нас отсюда. Или умру, пытаясь. Но я больше не буду просто ждать, пока жизнь решит сломать меня окончательно. Я больше не Вера. Я Фэйтелин. И я починю эту сломанную реальность, даже если мне придётся разобрать эту тюрьму по кирпичику.