«Воспоминание о чувствах – только в нас; чтобы созерцать его, мы должны вернуться в самих себя».«Красный и круглый шар солнца закатывался в кривом зеркале, столь ненавистном мне когда-то, и, подобно греческому огню, поджигал море на всех стёклах моих книжных шкафов», – о, эти осенние закаты! Осень являет собой время, когда воспоминания нет-нет да всколыхнут тихую гладь повседневности, и тёплые сентябрьские дни, когда окрашенные в златые и багряные оттенки листья тихо шуршат о чём-то своём, превосходно подходят для того, чтобы исполнить ежегодный ритуал: взять в руки очередной прустовский том, где то ли автор, то ли его герой, то ли сам читатель тщится разобраться в том, что же это такое – воспоминания, как к ним вернуться, можно ли это сделать, стоит ли... Аромат боярышника, вкус мадленки, рокот волн – Рассказчик вновь утопал в думах о былом, и эти метания, к сожалению, оставляли след на его настоящем, сказываясь тем самым и на будущем. Легко сказать – отпусти прошлое и живи сегодняшним днём, но как это сделать, когда пережитое оставило такой едкий след на душе, что от него невозможно избавиться? Спустя год герой вновь оказался в Бальбеке, где в последний раз он был вместе с бабушкой, ныне уже покойной, и впервые за всё это время он в полной мере осознал: её больше нет. Она никогда уже не сыграет на рояле, никогда не скроется за ширмой, никогда не полюбуется своим любимым морем, и в этом злосчастном “никогда” было слишком много горя. Только в этом ли было дело?.. Вот Рассказчик вновь вышел к яблоням, которыми они любовались когда-то с бабушкой, но если в прошлый раз они радовали лишь изумрудной листвой, то ныне были украшены волшебным белоснежным цветом, и красота эта, которую подчёркивали скачущие по веткам бойкие синицы, очаровала героя и вместе с тем лишь усугубила его скорбь, ведь его любимая, обожаемая бабушка никогда уже не увидит сие великолепие. Но опять же, в бабушке ли было дело? А может, Рассказчик опять утонул в воспоминаниях, которые со временем стали то ли бледнее, то ли лживее? «С расстройствами памяти связаны и перебои чувства».
Рассказчик этого не понимал. Смотря на горюющую мать, он отошёл от своей скорби, но любовные метания, на которых он сконцентрировался, лишь углубили страдания по тому, чего уже нельзя было вернуть. Жильберта, по которой он когда-то страдал, отныне стала для него “покойницей”, что же касается Альбертины, то и её он не любил, как ни пытался временами убедить самого себя в обратном. «И вот, хотя она, может быть, и не изменилась, там, где мы, руководствуясь чужим описанием или собственной памятью, ожидали встретить фею Вивиану, оказывается лишь Кот в сапогах», – эта цитата говорит о нём всё. Время шло, он становился старше, но вот это вот его отношение к женщинам не претерпело никаких изменений, он приписывал им какие-то сказочные качества, а когда при общении понимал, что это всё были лишь его выдумки, тут же терял к ним интерес (о том, что сам он ни у кого особого интереса не вызывал, я промолчу). Он был близок к тому, чтобы записать в список разочаровавших его “покойниц” и Альбертину, но тут пробудилось оно: прошлое. Наблюдая за окружающими и зорко всё подмечая, герой при этом не понимал, что невольно повторяет путь Свана и Одетты, Шарлюса и Мореля. Не испытывая любви к девушке, он, заподозрив, что она не так уж к нему привязана и имеет другие привязанности, воспылал страстной ревностью – и это стало началом конца. Он начал бессовестно лгать и всячески ею манипулировать, он пытался привязать её к себе подарками и жалобами, и он сам при этом не осознавал, насколько же был в эти моменты похож на тех, кого когда-то жалел и высмеивал, наивно считая, что уж с ним-то подобное никогда не произойдёт. Что ж, произошло. «...стараясь успокоить детское горе, вырвать которое из моего сердца мне в те времена казалось невозможным», – всё это было отголосками того самого вечера, когда мама, несмотря на все его слёзные просьбы, так к нему и не пришла. Так и бывает: какие-то на первый взгляд незначительные события оставляют рану, которая способна преследовать человека всю жизнь.
И если в себе Рассказчик разобраться не мог, то наблюдения за другими людьми были блистательными. «Во всяком случае, они не какие-нибудь снобы, можно поручиться», – и, конечно же, они все были снобами. Побывав на столичном приёме, где герцоги Германтские напомнили, какие же они изумительные во всех отношениях люди (это было слишком душно, во всех смыслах этого слова), Рассказчик погрузился в атмосферу провинциальных вечеров четы Вердюрен, и право, вернуться в общество этих людей... да, это было тяжело. В этом кругу не было симпатии и участия, там царили одни лишь насмешки и уколы, и то, как там обращались с тем же несчастным Саньетом, ранило душу. «...они напоминали толпу людоедов, в которых вид раны, нанесённый другому, пробудил жажду крови, ибо инстинкт подражания и отсутствие храбрости управляет ими», – подметил герой, и... ничего не сделал, он продолжал молча наблюдать за издевательствами над бедным человеком, ибо боялся оказаться на месте жертвы. И вот в этой очаровательной атмосфере всеобщей ненависти то и дело поднималась тема “порока”, но серьёзно, как можно говорить об этом, если все эти люди, смеющиеся над “ненормальными”, изменяли своим жёнам и мужьям, а некоторые и вовсе мечтали о том, чтобы, например, изнасиловать какую-нибудь девушку и бросить её, или же грезили о девочке, которая по вине родителей была вынуждена пребывать в публичном доме; то есть вот это – не порок, а то, что люди встречаются с кем-то по обоюдному согласию, порок? Ведущие праздный образ жизни, не имеющие своего собственного мнения, гоняющиеся за иллюзиями, – все эти люди вызывали одно лишь стойкое отвращение, ибо вот что настоящий порок – быть такими и при этом сметь нападать на тех, кто по их мнению живёт “неправильно”. А что вообще это их загадочное “правильно”? Измываться над людьми, которые никому не вредят и просто живут как хотят? Списывать тех, кто не вписывается в общество? Вообще не считать таких за людей? Не думаю, что хочу знать ответ.
А герой, хотел ли он этого? Рассказчик как никогда противоречил самому себе, чем вызывал скорее жалость, нежели досаду. С гордостью заверяя, что ему всё равно на классовые различия, он тем не менее вращался лишь в определённых кругах, восхищаясь генеалогией и высмеивая при этом “простых” людей, которые – ужас какой! – неправильно выговаривали фамилии знатных людей или только и умели что снимать и надевать фуражку (тот грум хотя бы что-то умел, в отличии от нашего лентяя, о чём он, увы, и не думал). И ведь не скажешь, что герой был глуп или груб, нет, в целом он был неплохим человеком, ему бы закатом любоваться, наслаждаться шумом дождя, отдыхать с чашкой горячего кофе... и избавиться от зависимости от чужого мнения, какая вообще разница кто там что думает о книге, которая тебе понравилась, музыке, которая тебя вдохновила, картине, которая вызвала у тебя чувства, у всех свои вкусы, и если кто-то целенаправленно пытается унизить твои предпочтения и выставить тебя дураком, проблема кроется в нём, а никак не в тебе. Что и говорить, то был невыносимый праздник лицемерия, и на этот раз пробираться сквозь эти возмутительные сцены было тяжко, ибо раньше их скрашивало воспевание окружающего, чего теперь стало в разы меньше (единственное, что запомнилось – это любующиеся закатным морем меланхоличные коровы, это было поэтично). Ощутимо, что этот том уже не так проработан как предыдущие, и отделаться от печали, что дальше будет только хуже, невозможно, но жаловаться на это бессмысленно, ибо время, что с него возьмёшь, ничего уже не вернёшь, не исправишь... «Моей судьбой было стремиться в погоню за призраками, за существами, добрая доля которых существовала лишь в моём воображении», – в мечтах нет ничего плохого, пока они не переплетаются с прошлым и не перестраивают настоящее, из этого не может выйти ничего хорошего. Пришёл ли к этому герой, понял ли он это, сделал ли выводы? Сомневаюсь. И, думается, из-за этого стремления к несуществующему пострадает не только он...
«Мы страстно желаем, чтобы была иная жизнь, в которой мы были бы подобны тому, чем являемся здесь, на земле. Но мы не думаем о том, что, даже не дожидаясь той, другой жизни, мы и в этом мире по прошествии нескольких лет изменяем тому, чем мы были, чем мы хотели бы остаться навсегда». 