имя автора вступительной статьи все никак не оставляло в покое. михайлов, михайлов... а! а.д. михайлов- советский литературовед, автор известной "поэтики пруста". уже в самом начале михайлов верно отмечает, что пруст, по сути дела, писал одну книгу, а никак не "цикл романов" и пр., или, как у нас принято говорить, семитомник, хотя за границей, что интересно, могут делить и на куда большее количество томов (pocket-book, для удобства). и зародыши его главного романа можно найти в "против сент-бёва".
шарль сент-бёв- литературный критик, не современник пруста, к слову сказать, так что пруст спорит с мертвецом. критика - главное дело сент-бёва, в лихие 1840-ые он был тем же, что белинский в россии, так что его слово могло как убить, как и начать чью-то писательскую карьеру. у сент-бёва есть свой метод - биографический. он убежден, что досконально понять творчество писателя можно, если углубиться в его биографию, если иметь на руках все факты о его похождениях и пристрастиях. именно поэтому он не жаловал писателей средневековья и вообще тех, о ком нам мало известно. как отмечает михайлов:
вопрос о "божественном вдохновении", которое снисходит на поэта, был сент-бёвом отброшен. для него поэт всегда был "малодушно погружен" в "заботах суетного света".
что было отнюдь не близко прусту. как отмечает ныне живущая переводчица первых трех романов (скажем так для удобства) пруста - елена бевская: пруст предвосхищает концепцию "смерти автора" философа ролана барта. интересно, что последний также полемизировал с сент-бёвом (охотники накинуться на покойника!). что, неужели пруст стоял еще и у истоков течения структуралистов, основной идеей которых является господство неких систем (языковых, символических и пр.), которые диктуют поведение человека, а он и не догадывается об этом; тешит себя мыслью, что он - творец своей жизни, тогда как он безволен и несвободен - над всем владычествуют структуры? как бы то ни было, пруст, однозначно, повлиял на барта, ведь именно он писал, что вдохновениево многом и руководит поэтом, и без него и писать ничего не стоит: мысль выйдет ненатуральной, пустой. тогда как сент-бёв и видеть не хотел это вдохновение, а если оно каким-то образом выставляло себя на показ, то критик пытался объяснить этот беспредел объективными причинами. по прусту, как пишет михайлов:
искусство в момент своего рождения иррационально; творческий акт полон таинственности и таинств, он неподвластен логике и вообще чужд каких бы то ни было узаконений.
и еще об иррациональном:
я с каждым днем все меньше значения придаю критике и даже, надо сознаться, интеллекту, поскольку все больше склоняюсь к тому, что он не обладает способностью воссоздавать реальность, из которой проистекает все искусство.
именно поэтому произведение не умирает с автором. можно сказать, автор все еще жив (вопреки барту) в том смысле, что через искусство он продолжает делиться с нами своей душой:
поэты не умирают целиком, их подлинная душа, та единственная, в которой они ощущали себя самими собой, частично передается нам.
перейдем к витиеватой структуре "против сент-бёва" непосредственно. стоит помнить, что это - черновики, иногда мысль может оборваться на ровном месте, но, что удивительно, перескоки от критики прустом бальзака( с которым у него были неоднозначные отношения. все сложно) к обсуждению бальзака из уст графини германтской смотрятся так гармонично, что и не возникает никаких помех в понимании того, о чем говорит пруст. здесь же и возникают извечные мотивы: поцелуй матери, гренок (не мадленки, интересно, почему) в чашке чая. несмотря на отрывочность текста, его воспринимать легче, и может потому-то проявляется в полной мере юмор пруста, который меньше заметен в романе:
не приведи господь быть оплаканным сент-бёвом.
не было нужды отправляться на тот свет, достаточно было поссориться с сент-бёвом.
и далее отеческое: "должно быть, вы много страдали, мой дорогой мальчик"
и прочие перлы.
пруст иногда (зачастую) не жалеет крепкого словца, чтобы выразить свое неприятие идей сент-бёва: он, акb фрейд, наделяет его истерией (только не бешенством матки, а языковой истерией). аналогично поступает с бальзаком, то вытирая об него свои башмаки:
все эти размышления по причине своей исконной вульгарности часто посредственны, и в той своего рода непосредственности, с какой они водворяются во фразу, есть нечто весьма комическое.
то радуясь неожиданным успехам оболтуса-сына, как мать:
с бальзаком иначе - тебе известно все его несовершенство, оно отпугивало тебя вначале, затем ты стал понемногу влюбляться в него и с улыбкой принимать все наивные рассуждения автора, которые похожи на него самого; в нежности к нему примешана ирония; тебе знакомы его минусы, недостатки, но ты любишь даже их - ведь они так характерны для него.
в сборник включены также статьи (довольно короткие, опять же - отрывочные) о л.н. толстом, ф.м. достоевском, ромене роллане, стендале, шатобрианеи пр. особенно интересно, что пруст говорил о русской литературе: он считает безумством ставить бальзака выше л.н. толстого, толстой "невозмутимый бог", в его вселенную влюбляешься, каждая деталь заслуживает внимания и врезывается в память. о ф.м. достоевском он пишет более сухо и, что интересно, отмечает "идиота" и то, что все его романы могли бы называться "преступление и наказание". некая доля правды в этом есть.
читая "против сент-бева", оцениваешь пруста не только как внимательного к малейшей детали критика, но и автора грядущих "поисков утраченного времени", который не мог удержаться от того, чтобы не включить в повествование своих героев, горячо любимую матушку, гренки, лекции отца, тень апельсиновых деревьев - и все это в критической работе. кто еще так может, как не пруст?
