Отзывы на книги автора «Марсель Пруст»

Слаб человек (ибо) слишком силён он в восприятии красоты.. разной..
Есть красоты естественные и искусственные.. Искусственные (красоты) хороши до тех пор, пока не становятся они или слишком пафосными или (и) слишком навязчивыми.. Пруст, по мне - именно такой, слишком искусственно-старательный, протяженно-пафосный, нескромно скромничающий, типа, аристократ в республиканской среде (Европа вообще в этом традиционно смешна со своими клоунскими королевско-аристократическими домами, не обладающими никакими реальными властными полномочиями, но, тем не менее напыщенно церемониально-спектакулярно пасущимися в "светских хрониках" и т.д.) ..
Самый часто вырывающийся мой комментарий при чтении творения сего был конечно же из серии: -Ути-пути!
-"Сколько раз случалось мне год спустя, в Париже, в мае месяце покупать ветку яблони и проводить целую ночь в созерцании её цветов.." -то есть ради бога, хочешь сидеть как дебил в "в созерцании её цветов" целую ночь, сиди, но зачем же яблони-то калечить, созерцай хотя бы в окно что ли)
А вообще мелькало (у меня несколько раз при чтении): - Пруста, кажется вполне можно рассматривать как и такого некоего "подготовителя" Джойса.. - по своей нудно-повествовательной тягучей форме репрезентации (пустоты)..

Слаб человек (ибо) слишком силён он в восприятии красоты.. разной..
Есть красоты естественные и искусственные.. Искусственные (красоты) хороши до тех пор, пока не становятся они или слишком пафосными или (и) слишком навязчивыми.. Пруст, по мне - именно такой, слишком искусственно-старательный, протяженно-пафосный, нескромно скромничающий, типа, аристократ в республиканской среде (Европа вообще в этом традиционно смешна со своими клоунскими королевско-аристократическими домами, не обладающими никакими реальными властными полномочиями, но, тем не менее напыщенно церемониально-спектакулярно пасущимися в "светских хрониках" и т.д.) ..
Самый часто вырывающийся мой комментарий при чтении творения сего был конечно же из серии: -Ути-пути!
-"Сколько раз случалось мне год спустя, в Париже, в мае месяце покупать ветку яблони и проводить целую ночь в созерцании её цветов.." -то есть ради бога, хочешь сидеть как дебил в "в созерцании её цветов" целую ночь, сиди, но зачем же яблони-то калечить, созерцай хотя бы в окно что ли)
А вообще мелькало (у меня несколько раз при чтении): - Пруста, кажется вполне можно рассматривать как и такого некоего "подготовителя" Джойса.. - по своей нудно-повествовательной тягучей форме репрезентации (пустоты)..

У женщин будет Гоморра, а у мужчин – Содом. Ну а грустить об этом - что толку в том? Юный Марсель совсем повзрослел и теперь видит светское общество не только с изнанки, но и в более изощренных ракурсах. Раскрывая щекотливую тему нетрадиционных отношений, Пруст ни на секунду не изменяет себе: те же пространные пассажи, то же нагромождение метафор, в которых можно потеряться, и те же внезапно выскакивающие изящные и лаконичные образы или фразы. Так, рассказывая о дипломатическом корпусе, в котором было рекордное количество, гм... личностей с альтернативной ориентацией, Пруст употребляет совершенно уморительные выражения вроде "тлетворная пальма первенства". Ну как, как после такой красоты его можно считать занудным писателем?! Занудные писатели не отправляют заносчивых аристократов увиваться за сладенькими официантами. Занудные писатели не препарируют своих героев с потрясающей остротой и безжалостностью.
Главная загадка для меня - почему Марсель ревновал свою Альбертину-Мольбертину к другим девушкам? Ну ведь казалось бы - девичьи шалости, все дела, а его прямо от одной мысли об этом трясло. Коль скоро он себя и ее так изводил непрекращающейся ревностью, то дальнейшие туманные намеки на то, что дальше все будет плохо и мучительно, превращаются из упражнений в предугадывании в тривиальный факт.

И напоследок хочется вновь поделиться одним из запомнившихся фрагментов.

Финальная ремарка о невзрачном и пошлом маркизе, главу венчающая

Тогда и маркиз де Говожо больше уже не смеялся, и его расторопный зрачок исчезал, а так как мы на несколько минут отвыкали от его совершенно белого глаза, то теперь этот глаз придавал краснощекому нормандцу нечто безжизненное, потустороннее, как будто маркизу только что сделали операцию или словно его глаз там, за моноклем, молит Бога о даровании мученического венца.

Слаб человек (ибо) слишком силён он в восприятии красоты.. разной..
Есть красоты естественные и искусственные.. Искусственные (красоты) хороши до тех пор, пока не становятся они или слишком пафосными или (и) слишком навязчивыми.. Пруст, по мне - именно такой, слишком искусственно-старательный, протяженно-пафосный, нескромно скромничающий, типа, аристократ в республиканской среде (Европа вообще в этом традиционно смешна со своими клоунскими королевско-аристократическими домами, не обладающими никакими реальными властными полномочиями, но, тем не менее напыщенно церемониально-спектакулярно пасущимися в "светских хрониках" и т.д.) ..
Самый часто вырывающийся мой комментарий при чтении творения сего был конечно же из серии: -Ути-пути!
-"Сколько раз случалось мне год спустя, в Париже, в мае месяце покупать ветку яблони и проводить целую ночь в созерцании её цветов.." -то есть ради бога, хочешь сидеть как дебил в "в созерцании её цветов" целую ночь, сиди, но зачем же яблони-то калечить, созерцай хотя бы в окно что ли)
А вообще мелькало (у меня несколько раз при чтении): - Пруста, кажется вполне можно рассматривать как и такого некоего "подготовителя" Джойса.. - по своей нудно-повествовательной тягучей форме репрезентации (пустоты)..

Завершающий роман цикла, он же связующий прочными нитями все сюжетные и смысловые линии многотомного романа-реки.

Если в предыдущих шести частях эпопеи Пруст выступал то в роли рассказчика, то в роли персонажа, в последнем добавилась ещё одна ипостась - автор. И именно он в романе раскрывает нам саму суть творчества: как не поддаться лености, праздности, не стать рабом чувств, как отсекать все самое ненужное и абстрагироваться от светского общества и общественного мнения. В каждом из нас существует Произведение и оно постоянно пишется, дополняется, исправляется, корректируется временем. Порой нужен всего лишь толчок, как для автора пироженое-мадленка, чтобы соединить прошлое и настоящее, чтобы ожили Комбре и Бальбек. Но хватит ли нам времени, которое не щадит никого? Вот и автор в романе приступил к своему главному творению жизни лишь на пороге смерти.

Впечатление для писателя то же самое, что для ученого — эксперимент, с той лишь разницей, что у ученого работа разума стоит на первом месте, а у писателя на втором. А то, что нам не нужно расшифровывать, не нужно прояснять нашим собственным старанием, что было уже ясно и до нас, это просто не наше. Наше лишь то, что мы сами извлекаем из мрака, в который погружены, и то, чего не знают другие.

Для Пруста это впечатления детства и юности, которые отпечатало в памяти Время. Из этого автор заключает, что «мы не свободны перед произведением искусства, мы творим его отнюдь не по собственной воле, но, поскольку оно уже ранее, до всего, до замысла, существует в нас и является объективной, но скрытой реальностью, мы должны открыть его как закон природы.»

Все персонажи прошли путь развития во Времени. И именно Время стало ещё одним из главных героев романа. Но по Прусту оно становится Обретенным лишь, когда безвозвратно Утрачено.

К пятому роману Пруст стал словно родной. Те же герои, те же пышные гармоничные фразы в великолепном переводе Франковского, та же Belle Époque до боли знакомая по романам начала прошлого века, автобиографическом произведении Хэма или относительно новым фильма Вуди Аллена и Клода Миллера. И словно в пандан рассуждениям главного героя:

«Если бы не так поздно, милая, — говорил я ей, — я бы это вам показал у всех писателей, которых вы читаете, пока я сплю, я бы вам показал у них такое же однообразие, как и у Вентейля. Его типичными фразами, которые вы начинаете различать не хуже меня, милая Альбертина, как в сонате, так и в септете и в других произведениях, являются, например у Барбе д'Орвильи, некая скрытая реальность, выдаваемая каким-нибудь вещественным признаком, физиологическая краснота Порченой, Эме де Спанс, Клотты, Кармазиновой Занавески, старинные обычаи, старинные нравы, старинные слова, редкие старинные профессии, за которыми таится Прошлое, устная история, сочиняемая захолустными пастухами, благородные нормандские города, пахнущие Англией и миловидные как шотландские селения, причина несчастий, против которых ничего нельзя поделать, Веллини, Пастух, одно и то же ощущение тревоги в том или ином отрывке, идет ли речь о жене, ищущей своего мужа в «Старой любовнице», или о муже в «Порченой», объезжающем пустошь, и о самой Порченой, выходящей от мессы. Роль таких типичных фраз Вентейля исполняет далее геометрия каменотеса в романах Томаса Гарди».

Пруст сам повторяется. Интриги маленького диктаторского клана Вердюренов, словно переродившиеся со времен Шарля Свана и Одетты де Креси. Любовные линии Мореля и Шарлюса, Марселя и Альбертины. Но как мы видим герой не Сван. Он сам установил авторитарный режим в отношениях к свой пассии и неминуемо привел их к краху. Альбертина, конечно, легкомысленна и сильно напоминает Одетту, но затворничество, навязанное Марселем, ограничение свободы, приведшее впоследствии к охлаждению героя, по сути зло. Для ревнивого и эгоистичного героя его пассия всего лишь игрушка, кукла (как в пьесе Ибсена), светившаяся красками, пока была не укрощена, и, вмиг потухшая, когда повиновалась.

Пожалуй, один из лучших романов цикла.

К пятому роману Пруст стал словно родной. Те же герои, те же пышные гармоничные фразы в великолепном переводе Франковского, та же Belle Époque до боли знакомая по романам начала прошлого века, автобиографическом произведении Хэма или относительно новым фильма Вуди Аллена и Клода Миллера. И словно в пандан рассуждениям главного героя:

«Если бы не так поздно, милая, — говорил я ей, — я бы это вам показал у всех писателей, которых вы читаете, пока я сплю, я бы вам показал у них такое же однообразие, как и у Вентейля. Его типичными фразами, которые вы начинаете различать не хуже меня, милая Альбертина, как в сонате, так и в септете и в других произведениях, являются, например у Барбе д'Орвильи, некая скрытая реальность, выдаваемая каким-нибудь вещественным признаком, физиологическая краснота Порченой, Эме де Спанс, Клотты, Кармазиновой Занавески, старинные обычаи, старинные нравы, старинные слова, редкие старинные профессии, за которыми таится Прошлое, устная история, сочиняемая захолустными пастухами, благородные нормандские города, пахнущие Англией и миловидные как шотландские селения, причина несчастий, против которых ничего нельзя поделать, Веллини, Пастух, одно и то же ощущение тревоги в том или ином отрывке, идет ли речь о жене, ищущей своего мужа в «Старой любовнице», или о муже в «Порченой», объезжающем пустошь, и о самой Порченой, выходящей от мессы. Роль таких типичных фраз Вентейля исполняет далее геометрия каменотеса в романах Томаса Гарди».

Пруст сам повторяется. Интриги маленького диктаторского клана Вердюренов, словно переродившиеся со времен Шарля Свана и Одетты де Креси. Любовные линии Мореля и Шарлюса, Марселя и Альбертины. Но как мы видим герой не Сван. Он сам установил авторитарный режим в отношениях к свой пассии и неминуемо привел их к краху. Альбертина, конечно, легкомысленна и сильно напоминает Одетту, но затворничество, навязанное Марселем, ограничение свободы, приведшее впоследствии к охлаждению героя, по сути зло. Для ревнивого и эгоистичного героя его пассия всего лишь игрушка, кукла (как в пьесе Ибсена), светившаяся красками, пока была не укрощена, и, вмиг потухшая, когда повиновалась.

Пожалуй, один из лучших романов цикла.

К пятому роману Пруст стал словно родной. Те же герои, те же пышные гармоничные фразы в великолепном переводе Франковского, та же Belle Époque до боли знакомая по романам начала прошлого века, автобиографическом произведении Хэма или относительно новым фильма Вуди Аллена и Клода Миллера. И словно в пандан рассуждениям главного героя:

«Если бы не так поздно, милая, — говорил я ей, — я бы это вам показал у всех писателей, которых вы читаете, пока я сплю, я бы вам показал у них такое же однообразие, как и у Вентейля. Его типичными фразами, которые вы начинаете различать не хуже меня, милая Альбертина, как в сонате, так и в септете и в других произведениях, являются, например у Барбе д'Орвильи, некая скрытая реальность, выдаваемая каким-нибудь вещественным признаком, физиологическая краснота Порченой, Эме де Спанс, Клотты, Кармазиновой Занавески, старинные обычаи, старинные нравы, старинные слова, редкие старинные профессии, за которыми таится Прошлое, устная история, сочиняемая захолустными пастухами, благородные нормандские города, пахнущие Англией и миловидные как шотландские селения, причина несчастий, против которых ничего нельзя поделать, Веллини, Пастух, одно и то же ощущение тревоги в том или ином отрывке, идет ли речь о жене, ищущей своего мужа в «Старой любовнице», или о муже в «Порченой», объезжающем пустошь, и о самой Порченой, выходящей от мессы. Роль таких типичных фраз Вентейля исполняет далее геометрия каменотеса в романах Томаса Гарди».

Пруст сам повторяется. Интриги маленького диктаторского клана Вердюренов, словно переродившиеся со времен Шарля Свана и Одетты де Креси. Любовные линии Мореля и Шарлюса, Марселя и Альбертины. Но как мы видим герой не Сван. Он сам установил авторитарный режим в отношениях к свой пассии и неминуемо привел их к краху. Альбертина, конечно, легкомысленна и сильно напоминает Одетту, но затворничество, навязанное Марселем, ограничение свободы, приведшее впоследствии к охлаждению героя, по сути зло. Для ревнивого и эгоистичного героя его пассия всего лишь игрушка, кукла (как в пьесе Ибсена), светившаяся красками, пока была не укрощена, и, вмиг потухшая, когда повиновалась.

Пожалуй, один из лучших романов цикла.

Иногда про того или иного автора говорят: «Он (или она) пишет, глядя на жизнь сквозь розовые (или чёрные) очки». Некоторые явно используют в творческом процессе лупу, чтобы лучше изучить какое-то явление, но чаще всего человека. Не знаю, что использовал Марсель Пруст, но будь он современным писателем, несложно было бы представить среди его рабочих инструментов электронный микроскоп Titan (погуглите, впечатляет).

Прусту недостаточно рассматривать мелкие поры на безупречной с приличной расстояния девичьей коже или микроскопические изъяны в юношеской душе - ему хочется большего. И он это большее не только находит но и выставляет на всеобщее обозрение. Несколько обширных абзацев о том, что чувствует задремавший в ожидании хозяина гость. Пара страниц о том, чем для его героя стал первый поцелуй (заметьте, в щёчку!). Причём ракурсы, с которых он смотрит на объект своего интереса, а также описываемые ощущения оказываются порой довольно неожиданными. И при этом весьма меткими. Но!... Чем дальше я вслед за автором углублялась в «поиски утраченного времени», тем чаще я изумлялась: «Это сколько же у мужика времени-то было писать целые страницы фактически ни о чём или о пустяках».

«Германты» (или «У Германтов», в зависимости от перевода) - третья книга цикла. Первую я читала настороженно, ибо приходилось привыкать к стилю автора. Вторая мне понравилась: с одной стороны уже представляла, чего ожидать, а с другой описывалась юность главного героя и переживания, которые и многим из нам приходилось иметь в те же годы. А вот на третьей я поняла, что ею и ограничусь - читать оставшиеся уже не хочется.

В третьей книге тоже встречаются интересные наблюдения автора. Есть и очень меткие и красочные психологические портреты, но интересных лично мне среди них было немного. Пожалуй, старый друг главного героя Робер де Сен-Лу да служанка Франсуаза. Салонные картины были скучны, романтические переживания ГГ тоже. А вот на главе, в которой Пруст описывает, как умирает бабушка, я на автора даже рассердилась: не всё нужно разглядывать так пристально. Можно было дать уйти из жизни старой и, судя по всему, достойной женщине без избыточного внимания со стороны зевак (в данном случае, простите, нас читателей). Нет, конечно это позволило писателю ярче показать характер всё той же Франсуазы или герцога Германтского, но... мне было обидно за несчастную бабушку.

P.S. Отныне, читая очередной многостраничный опус Дэна Симмонса буду приговаривать: «Его явно Пруст покусал». Впрочем, я и раньше знала, что Симмонс - поклонник его творчества (цикл «Олимп» как доказательство).

Иногда про того или иного автора говорят: «Он (или она) пишет, глядя на жизнь сквозь розовые (или чёрные) очки». Некоторые явно используют в творческом процессе лупу, чтобы лучше изучить какое-то явление, но чаще всего человека. Не знаю, что использовал Марсель Пруст, но будь он современным писателем, несложно было бы представить среди его рабочих инструментов электронный микроскоп Titan (погуглите, впечатляет).

Прусту недостаточно рассматривать мелкие поры на безупречной с приличной расстояния девичьей коже или микроскопические изъяны в юношеской душе - ему хочется большего. И он это большее не только находит но и выставляет на всеобщее обозрение. Несколько обширных абзацев о том, что чувствует задремавший в ожидании хозяина гость. Пара страниц о том, чем для его героя стал первый поцелуй (заметьте, в щёчку!). Причём ракурсы, с которых он смотрит на объект своего интереса, а также описываемые ощущения оказываются порой довольно неожиданными. И при этом весьма меткими. Но!... Чем дальше я вслед за автором углублялась в «поиски утраченного времени», тем чаще я изумлялась: «Это сколько же у мужика времени-то было писать целые страницы фактически ни о чём или о пустяках».

«Германты» (или «У Германтов», в зависимости от перевода) - третья книга цикла. Первую я читала настороженно, ибо приходилось привыкать к стилю автора. Вторая мне понравилась: с одной стороны уже представляла, чего ожидать, а с другой описывалась юность главного героя и переживания, которые и многим из нам приходилось иметь в те же годы. А вот на третьей я поняла, что ею и ограничусь - читать оставшиеся уже не хочется.

В третьей книге тоже встречаются интересные наблюдения автора. Есть и очень меткие и красочные психологические портреты, но интересных лично мне среди них было немного. Пожалуй, старый друг главного героя Робер де Сен-Лу да служанка Франсуаза. Салонные картины были скучны, романтические переживания ГГ тоже. А вот на главе, в которой Пруст описывает, как умирает бабушка, я на автора даже рассердилась: не всё нужно разглядывать так пристально. Можно было дать уйти из жизни старой и, судя по всему, достойной женщине без избыточного внимания со стороны зевак (в данном случае, простите, нас читателей). Нет, конечно это позволило писателю ярче показать характер всё той же Франсуазы или герцога Германтского, но... мне было обидно за несчастную бабушку.

P.S. Отныне, читая очередной многостраничный опус Дэна Симмонса буду приговаривать: «Его явно Пруст покусал». Впрочем, я и раньше знала, что Симмонс - поклонник его творчества (цикл «Олимп» как доказательство).