Цитаты из книги «Скорбь Сатаны»

Я же не мог смеяться – я устал и был подавлен. Тяжкое отчаяние тяготило меня; я чувствовал, что надежда, которой я тешил себя в дни моей бедности, надежда завоевать настоящую славу, столь отличную от известности, растаяла. В настоящем триумфе было нечто неуловимое, неподвластное ни деньгам, ни влиянию. Славословие газетчиков не давало этого. Честно зарабатывавшая себе на хлеб Мэйвис Клэр добилась этого, а я со своими миллионами – нет. Я был глупцом, считая, что способен купить это; мне еще предстояло узнать, что все лучшее, величайшее, чистейшее и достойнейшее в жизни не имеет цены и дар богов не продается.

– А с чего бы вам думать иначе? – перебил меня Лучо. – Я считаю его совершенно откровенным и честным человеком. Я считаю, что он действительно говорит и пишет то, о чем думает. Полагаю, что, если бы он счел вашу работу недостойной его рекомендации, он бы отослал мне этот чек назад, предварительно разорвав его в знак презрения!

– Джон Булль с целомудренным ужасом смотрит на журналистов, что под угрозой бедности немного заработают на том, чтобы похвалить или очернить кого-то.

вы личность незаурядная и человек необыкновенных талантов; однако вы не должны ждать выдержки и безразличия к людским страстям, подобным вашим, от остальных людей.

Какое восхитительное бесстыдство, какая непревзойденная гордыня! Я сам, хоть и невероятно богат, так странно создан, что не щеголяю своими деньгами – я предъявляю право на интеллект, не только на золото – и знаете ли, иногда в моих странствиях по свету меня принимали за весьма бедного человека! Ноу вас более не будет подобного шанса – вы богаты и выглядите как богач!

– Но почему? Потому, что они могут существовать независимо? Или вы предпочли бы видеть их всех рабынями в угоду мужской похоти? Мой дорогой Джеффри, вы неблагоразумны. Если вы признаете, что завидуете известности этой женщины и вините ее в этом, я могу вас понять, так как зависть способна толкнуть на убийство – кинжалом или пером.

Более того, когда МакУинг объявил меня «открытием» в характерном для него пророческом стиле, несколько критиков написали обо мне несколько эффектных статей, отправив мне свои сочинения с тщательными пометками. Я понял намек, немедленно разослав им в ответ благодарственные письма с приглашением отужинать. Они явились, и все мы вместе с Риманезом пировали по-королевски (после один из них даже написал оду в мою честь), а когда веселье кончилось, двух авторитетов, перебравших шампанского, отправили домой в карете с Амиэлем с тем, чтобы тот сопроводил их и помог добраться до дверей собственного дома. Поднялась шумиха – обо мне, как я и предсказывал, заговорил весь Лондон; ворчащая, чудовищная столица обсуждала меня и мою книгу в своей особенной манере. «Высшая десятка» покупала библиотечные абонементы, и Мьюди выпустил в оборот всего пару сотен экземпляров, чтобы подписчики, ждавшие по пять-шесть недель, устали спрашивать о наличии книги, постепенно забывая о ней. Читатели, за исключением владельцев абонемента, никак не отреагировали на выход книги. Из хвалебных рецензий в газетах следовало, что «все, кто что-то собой представлял» читали этот «чудесный» роман, но это было ложью. Обо мне говорили как о великом миллионере, но никого не заботили мои достижения на литературном поприще. Куда бы я ни направлялся, меня встречали примерно такими словами: «Вы написали роман, не так ли? Как это странно!» – далее следовал смех; «Я не читал его… у меня так мало времени… спрошу в библиотеке». Большинство вообще ни о чем не спрашивало, считая, что дело того не стоит, и я, чьи деньги в сумме с неотразимым обаянием Риманеза положили начало потоку положительных отзывов в прессе, обнаружил, что большая часть публики вообще не читает критических статей. Так что моя анонимная рецензия на роман Мэйвис Клэр ровным счетом никак не повлияла наее популярность, несмотря на то, что вышла весьма впечатляющей. Это было пустой тратой сил – эту женщину считали слепленной из иной глины, нежели всех остальных, и ее книгу охотно читали, обсуждали и восторгались ей; экземпляры продавались тысячами, несмотря на отсутствие благосклонных оценок прессы и рекламы.

как ни странно, то была моя слава, столь желанная, что должна была стать венцом и вершиной моих амбициозных мечтаний. Моя книга – книга, которую я считал гениальной, вознеслась на волне рекламы и критики – превратилась в литературное чудовище, день и ночь плотоядно преследовавшее меня; жирный, черный шрифт лживых объявлений

кроме моего медленного, порою мучительного ухаживания за леди Сибил. Она была странной девушкой – ей были достаточно хорошо известны мои намерения, но она предпочитала делать вид, что ни о чем не догадывается. Каждый раз, когда я пытался выказывать ей нечто большее, чем почтительность, являя любовный пыл в своем облике и обхождении, она притворно удивлялась. Хотел бы я знать, почему иные из женщин с такой охотой фарисействуют перед лицом любви? Их инстинкты подсказывают им, когда мужчины в них влюблены, но пока они не загонят лису, или, иначе говоря, не заставят своих поклонников раболепствовать, унизив их настолько, что ради них несчастные безумцы во власти страстей готовы расстаться с жизнью, и даже честью, что дороже жизни, их гордыню не удовлетворить. Но кто я такой, чтобы судить о гордыне – я, чье вопиющее, абсолютное самодовольство ослепило меня, не позволяя ни понять, ни принять ничего, кроме того, в чем отражалось мое эго!

Он вновь рассмеялся, покидая комнату, и вновь я озлился, услышав его смех. Едва он ушел, я поддался низменному, подлому порыву, что возник в моей душе несколько минут назад, уселся за письменный стол и написал редактору одного довольно влиятельного журнала, на которого когда-то работал. Он был в курсе перемены моего положения и моей нынешней влиятельности, и я чувствовал, что он посодействует мне в чем угодно. Письмо мое, помеченное «лично и конфиденциально», содержало просьбу анонимно опубликовать в следующем выпуске его журнала мою разгромную рецензию на «Противоречия», роман Мэйвис Клэр. XVI Я почти не в силах описать лихорадочное, воспаленное, мятущееся состояние своего ума, в котором пребывал в те дни. Мои богатства были незыблемы, но настроение мое стало переменчивым, словно ветер; я и пары часов не мог провести в покое. Я познал все сорта распутства, что были ведомы тогдашним мужчинам, с беспечностью простаков предававшихся пороку лишь потому, что непристойность была в моде и одобрялась обществом. Я отчаянно играл, исключительно из-за того, что азартные игры считались многими из первейших в «высшей десятке» проявлением мужественности и непоколебимости. – Терпеть не могу, когда кто-то убивается из-за пары проигранных фунтов, – сказал мне как-то один из этих сановных титулованных ослов. – Это признак трусости и малодушия. Понукаемый этой «новой моралью» и желая избежать обвинений в «трусости и малодушии», почти каждый вечер я проводил за баккара и прочими гибельными играми, охотно проигрывая «пару фунтов», что в моем случае означало несколько сотен, ради немногочисленных побед – благодаря им я обрел власть над некоторыми из благородных повес и мошенников голубых кровей из-за «долгов чести», по которым следует честно платить и к которым следует относиться серьезнее, чем к любым другим долгам; насколько мне известно, я все еще их не выплатил. Я делал большие ставки везде, где только мог, и чтобы не отставать от равных мне в «стиле» и «познании мира», я часто наведывался в публичные дома и позволил нескольким полуголым, пропитанным бренди танцовщицам и вульгарным артисткам вытянуть из меня драгоценностей на добрую пару тысяч фунтов, так как подобное времяпровождение называлось «жить в свое удовольствие» и считалось развлечением, достойным джентльмена.