Цитаты из книги «Скорбь Сатаны»

Куча золота, на которой я восседал, как на троне, постепенно закрывала мне путь даже к задворкам и черным ходам храма славы, и почти не осознавая этого, я сам отступал прочь, шаг за шагом, пряча глаза, словно от солнца, и видел вдали сверкающие бастионы и хрупкую женскую фигуру, что входила в величественную галерею. Она обернулась – голова ее была увенчана лаврами, а на лице была печальная улыбка и неземная жалость ко мне; затем она удалилась, чтобы предстать перед богами. Но спроси я кого угодно в прессе – и мне бы ответили, что я имел большой успех. Я, и только я понимал всю горечь и истинность своего поражения. Мне не удалось тронуть сердца читателей; я не сумел выдернуть их из оцепенения тупой повседневности, и они не бросились ко мне, простирая руки и умоляя: «Еще! Дайте нам больше идей, что успокоят нас и даруют нам вдохновение, дадут нам услышать глас Божий, что возвестит: «Все хорошо!» среди житейских бурь!» Мне не удалось сделать этого – я не сумел. Но хуже всего была мысль о том, что, возможно, мне удалось бы добиться этого, будь я по-прежнему беден! Сильнейший, разумнейший импульс в характере человека – необходимость тяжкого труда – был уничтожен. Я знал, что мне нет нужды работать; что общество, в котором я теперь вращался, сочло бы абсурдной саму необходимость работать; что от меня ждали, что я буду тратить деньги, предаваясь различным идиотским удовольствиям, популярным в «высшей десятке». Мои знакомые наперебой предлагали мне способы расстаться с избытком денег – почему бы мне не построить мраморный дворец на Ривьере? Или яхту

Конечно могу. Все объясняется очень просто. Я завидовал ее способностям, и завидую до сих пор. Ее популярность причинила мне столько страданий, что ради их облегчения я написал ту разгромную статью. Но я никогда больше не сделаю ничего подобного. Пусть она спокойно растит свои лавры. – Лавры имеют привычку расти без чьего-либо разрешения, – веско заметил Лучо. – И в самых неожиданных местах. И в теплице критики не растут. – Знаю! – резко ответил я, мыслями возвращаясь к собственной книге, обласканной рецензентами. – Этот урок я усвоил крепко! Он пристально взглянул на меня. – Это лишь один из тех уроков, что вам предстоит усвоить. То был урок славы. Следующий на очереди в курсе вашей подготовки – урок любви.

Но их безобразия не замечают, и не настаивают на этом – в то время как, невзирая но то, насколько красивы писательницы, в прессе их все равно протаскивают как страшилищ, ведь таково указание свыше, даже если это неправда. Красивая женщина-литератор – это оскорбление, это абсурд, то, до чего нет дела ни мужчинам, ни женщинам. Мужчинам – потому, что, будучи умной и независимой, она о них не думает; женщинам – потому, что она имеет наглость сочетать в себе привлекательную внешность с интеллектом, становясь соперницей тех, кто лишь красив, но не умен, и ставя их в затруднительное положение. Такова жизнь!

Некоторое время мы шли молча, и только вернувшись в имение Уиллоусмир, где у дороги стоял экипаж, готовый увезти нас на станцию, Лучо заговорил: – Что же, а какого мнения вы о нейтеперь? – Она настолько отличается от общепринятого идеала писательницы, насколько это вообще возможно, – ответил я со смехом. – Общепринятые идеалы обычно ошибочны, – заметил он, пристально глядя на меня. – Общепринятый идеал божества на некоторых церковных изображениях – лицо старика в треугольнике. Общепринятый идеал дьявола – неописуемое существо с рогами, копытами, причем одно раздвоено, и хвостом, как сказала Мэйвис Клэр. Общепринятый идеал красоты – Венера Медицейская, хотя ваша леди Сибил во всем превосходит эту весьма переоцененную скульптуру. Общепринятый идеал поэта – Аполлон; а он был богом, и ни один поэт из плоти не способен сравниться с божеством. А общепринятый идеал писательницы – престарелое, неряшливо одетое, нечесаное страшилище в очках, но Мэйвис Клэр не подходит под это описание, хоть и является автором «Противоречий». МакУинг же, постоянно поливающий ее грязью во всех газетах в его подчинении,и есть престарелое, неряшливо одетое, нечесаное страшилище в очках

Мне кажется, что он – личность ужасно очаровательная. Никогда не представляла его обладателем копыт и хвоста; здравый смысл говорит мне, что существо, предстающее в подобном виде, вряд ли бы считалось привлекательным.

Раньше я была бедной, ужасно бедной, и даже сейчас я небогата, но мне хватает на то, чтобы спокойно работать, и так и должно быть. Если бы у меня было больше денег, я бы обленилась и перестала работать – и тогда в мою жизнь бы вошел Сатана, и было бы совсем как в пословице: «Праздный ум есть мастерская дьявола».

– Разве я не вижу этого? – резко ответил он. – Разве не говорю о себе? Вы же не думаете, что я стану называть вас воплощением лжи, даже если бы это было правдой? Я бы не опустился до подобной грубости. Но я есть живая ложь, и зная это, я признаюсь в этом, что отчасти дает мне право заявить о своей честности в ряду обыкновенных людей. Эта женщина, увенчанная лаврами, – персонифицированная истина! Только представьте – ей нет нужды притворяться кем-то! Неудивительно, что она знаменита!

Все же, в вопросе о том, что касается отсутствия женственности, мнение мое таково: женщину, проявляющую силу своего интеллекта, стоит уважать больше, чем ту, что использует силу своих ножек. Но мужчины всегда предпочитают ножки – так же как дьявола предпочитают Богу. Так или иначе, я полагаю, что раз уж мы располагаем свободным временем, то могли бы и навестить этого гения.

Как правило, богатые люди несчастнее всех прочих. – Так значит, вы несчастны? – с улыбкой спросил я его. Ответом мне был его мрачный, полный печали взгляд. – Разве вы так слепы, что неспособны заметить это? – сказал он, и в голосе его звучала глубокая тоска. – Разве вы можете считать меня счастливым? Разве моя улыбка, моя отвратительная улыбка, подобно маске скрывающая страдания людей от безжалостных взглядов их бесчувственных ближних, способна убедить вас в том, что я лишен всяческих забот? Я никогда не говорил вам, сколь велики мои богатства; а если бы сказал, вы бы немало удивились, хотя сейчас вряд ли бы вы стали мне завидовать, учитывая то, как ваши жалкие пять миллионов сказались на вашем рассудке. Но я… я бы мог скупать королевства, и не стать беднее; я мог бы возводить на престол королей и низвергать их, и не стать мудрее; я мог бы сокрушать государства под железной пятой финансовых махинаций, я мог бы владеть всем миром – и все же для меня он был бы не ценнее, чем сейчас – а стоит он не более пылинки, что кружится в бесконечности, или мыльного пузыря, что лопнул на ветру!

едва прозвучало имя «Джеффри Темпест» – «Пять миллионов!», и ощутил новый прилив раздражения, теперь сопровождавшего меня почти постоянно. Вскоре мы покинули дворец, и в ожидании экипажа под навесом у входа я коснулся руки Риманеза.