Всё живое хочет жить

Расскажу об операции. 14 декабря 2023 года.

Я очень хотела, чтобы операция состоялась в уходящем году. Как будто бы я оставлю в старом году весь этот рак, и шагну в Новый год, как в новую жизнь. Я поехала в Каменск. В этом городе я была не раз. На свадьбе у студенческой подруги. Потом закрутился яркий, но непродолжительный роман со свидетелем со стороны жениха. По закону жанра я была свидетельницей. Мы тусили на даче, отмечали какие-то дни рождения. Теперь поездки в Каменск связаны с жутким раком.

Оформление, анализы, палата. Соседки. Вопросы, истории. Вечером – две важные встречи: с хирургом и анестезиологом.

С хирургом.

– Замужем?

– Нет.

– На полное удаление молочной железы согласны, – вопросительной интонации нет.

Подпись.

С анестезиологом.

– Аллергии на лекарства есть?

– Нет. Я точно не очнусь во время операции? Я точно буду крепко-крепко спать? – всё, что меня волнует сейчас.

– Я постараюсь, – снисходительная улыбка.

Всё кратко и по делу. Просто очередная «молочка» в трудовых буднях онкодиспансера. Так был подписан приговор моей несчастной, пораженной раком, левой груди. Которая выкормила грудью двоих детей. Служила мне верой и правдой. Но подвела. Никаких разговоров про дальнейшую реконструкцию. Я скована ужасом. Я согласна отрезать не то что грудь, но и руку, и ногу. Только отрежьте от меня этот рак, отделите меня от него.

«Не думай о реконструкции. Жить хочешь – забудь. И живи» – сказала санитарка.

В мире – тенденция на органосохраняющие операции при РМЖ, с одномоментной реконструкцией. Но я не думаю, что здесь, на Урале, прогресс не дошел. Дошел, и делают резекции и сохраняют грудь, и ставят импланты. Видимо, у меня такой случай. Убрать полностью, от греха подальше. Я согласна. Доверяю врачам.

Каменский филиал онкологического диспансера – старенький, но здесь по статистике лучшая выживаемость, чем в навороченном, более технологичном, современном областном филиале. Протоколы лечения одинаковы, хоть это евро-люкс онко-центр, хоть обшарпанные стены и дух советского союза в больничных коридорах.

Главное, как везде – люди. Врачи. К кому повезет попасть в руки. У хирурга Орлова – стаж 40 лет. Он знает, что делает.

***

Утро. На улице -37. Не вставая, надеть чулки. Не пить, не есть. Обход. Медсестра. Катетер. Пошли. Очень холодно в операционной. Я голая. В носках и чулках. Зубы стучат от холода и страха. Катетер в вену. Укрыли двумя одеялами. В операционную начинает подтягиваться медперсонал. Первая операция с утра. В вену начинают вводить лекарства. Я плыву, но еще в сознании.

– Как настроение? – слышу бодрый голос Орлова.

Скорее всего вопрос адресован коллегам. Я лежу, как Патрик Стар [11] на распятии и вдруг слышу свой игривый голос: «Предновогоднее!». Снегурочка на утреннике, не иначе. Успеваю почувствовать стыд «Боже, что я несу!», слышу смех и отключаюсь. Стас был прав, я флиртую, даже лежа на операционном столе.

***

Совершенно точно я помню, как меня поднимают и перекладывают. Очнулась в реанимации. Трубка в горле и маска. Мешает дышать. Вот-вот задохнусь. Не могу ни позвать, ни замычать, ни пошевелиться.

– Можете поднять голову?

Не могу.

– Посмотрите на меня.

Один глаз еле разлепился, второй куда-то косит. Снова поражение. Трубку не убирают. Медсестры реанимации должны быть уверены, что после наркоза, в «отходняке», больной может самостоятельно дышать. Мне кажется, я могу. Но мне кажется. Я задыхаюсь. Если трубку не уберут сейчас, я задохнусь.

Маску с трубкой убирают. Какое облегчение. Тонкая трубочка с кислородом в ноздрю. Отключаюсь. Очнулась. Капельница. Меня рвет. Отключаюсь. Очнулась. Больно. Реву. Тошнит. Рвет.

– А что мы тут плачем?

– Мне очень бооооольно… – пищу я.

Обезболивающий укол в бедро. Еще один пакет капельницы. Отключаюсь. Очнулась. Вырвало.

– Домой в палату поедем? – врач слушает сердце.

– Поедем.

Но мы никуда не едем. Кажется, уже вечер, темно. Слезы. Тошнит. Рвота. Боль. Боль такая, словно меня переехал КАМАЗ.

***

Вечером мы приехали в палату. Соседка Света (53 года, рак груди) взяла меня под материнский патронаж. Глоток воды. Рвота. Не пить до утра. Рвота.

– Пробуйте сесть. Садитесь, вставайте. Будет легче. Давайте, давайте. Все живое хочет жить, – заглянул в палату дежурный реаниматолог.

Я села в кровати. И больше не легла. Сидела, слабыми руками держа больничный тазик. Всю ночь меня рвало. Трое суток не ложилась и не спала. Полусидела на правом боку, раскачивалась как аутист и подвывала. Мне ставили обезболивающие. Укола хватало на два часа. Боль не отпускала. Крутила и сжимала в тисках.

Пришла строгая медсестра. «Больше никаких обезболивающих! У нее язва желудка недавно пролечена! От кетонала желудок в тряпочку превратится, терпи. С каждым днем будет легче».

Легче не становилось.

Пиф-паф и вы покойники

У меня торчала со спины очень толстая дренажная трубка. У «молочек» были такие тонкие аккуратные трубочки, на конце попмы, куда стекает жидкость из раны. У меня был просто садовый шланг. Света сказала, что Орлов с утра орал на кого-то: «Почему такую толстую? Где взяли? Коновалы! Руки оборвать! Девчонка мучается!». Видимо, он провел мастэктомию, а зашивали рану и ставили дренаж ассистенты.

Медсестры, видя мои муки, говорили, что придется терпеть, пока дренаж не снимут. Трубка толстая и задевает какой-то нерв. Кусачие пауки жалят, кусают, дергают за струны в руке, груди, шее, спине, позвоночнике. Электрические скаты, обжигают и стреляют, как электрошокером. «Пиф-паф! И вы покойники, покойники, покойники!» – строчка из «Бременских музыкантов» становится лейтмотивом моего пути.

Я подвывала и раскачивалась, сидя на кровати, глотая слезы четвертые сутки. Глаза от влаги воспалились. Пятые сутки. Шестые сутки. Седьмые сутки. Восьмые сутки. Девятые сутки. Я увидела себя в зеркале. Белое лицо, красные глаза, синие губы. Больничный триколор. Мне казалось, когда доктор решит, что пора снимать дренаж, всё закончится. Эта боль закончится. На остальное – плевать. Лишь бы убрали этот шланг в боку.

Ой, какая молодая!

Люди.

Я не видела молодых. Самой молодой после меня в хирургическом отделении была Света. Люди очухиваются после операций, начинают выползать из палат в коридор, общаются. Когда я начала выползать «в люди», мне казалось, теперь меня зовут «Ой, какая молодая!». И полные трагизма глаза.

Наблюдения.

Мужчины, когда созваниваются со своими женами, обращаются к ним ласково-ласково! Люсечка! Танечка! Олечка! Анечка! Ты мне костюм положи спортивный, синий, с лампасиками. Бульончику в следующий раз в круглом контейнере с желтой крышкой. Всегда ли вы были такими ласковыми? Или только сейчас ваша нежность проснулась, когда жаренный петух подкрался к мягкому месту?

Есть очень классные бабули. Веселые, громкие, оптимистичные. «А в основном, прекрасная Маркиза, всё хорошо, все хо-ро-шо!» [12] – распевает, созваниваясь с подругами.

Есть очень токсичные. Всё плохо, мы все умрем. У них в арсенале много историй, которые заканчиваются «ну, потом она умерла, конечно». Одна женщина в нашей палате была просто кладезем таких историй. Я перестала их слушать. Она снова что-то рассказывала… Я вытащила наушники и спросила: «В конце она умерла?». «Да-да, конечно». Понятно. Снова вставляю наушники.

Есть непрошибаемые бабы-звери. Я смотрела на них и поражалась. Сижу пятые сутки буквой «зю» на краешке своей кровати, корчусь от боли с зеленым лицом, со своей трубкой, 24/7 ищу положение тела, чтобы электрический паук не так сильно терзал и дергал меня… А в это время привозят в палату после операции на молочной железе женщину-гору. Встала. Чаю похлебала, с сахаром и сгущенкой. Зарубала бутер с колбасой (и это после наркоза, от которого я сутки блевала!). Перекинула через плечо дренажную трубку, помпа ударилась от металлический каркас больничной койки, шмякнулась об пол и закатилась под кровать. Три минуты и захрапела. Храп раскатистый, ровный, богатырский. Есть женщины в русских селеньях! [13]. Вот это железные нервы и крепкая психика. Такую никакой рак не убьет. И никакие беруши с такой соседкой вам не помогут.

Еще я заметила, что даже пожилым женщинам с «молочкой» делают «высечку» или резекцию, сохраняя грудь. Они быстрее восстанавливаются. Бабушки поглаживают обвисшую до живота грудь и приговаривают: «Хоть грудь оставили!». Хотя вот зачем она ей в 78 лет? Затем. Женщине важно оставаться женщиной. Даже в 78 лет.

***

Когда боль отступает, начинаются истории. Рака и жизни. Их будет много. Они будут хуже вашей или лучше. Но соревнования «кто из нас больнее» в онкологии я не заметила. Все как-то понимают – всё непредсказуемо.

И все с замиранием сердца ждут анализов после операции. Самых точных и достоверных, от которых будут зависеть шансы на жизнь и дальнейшее лечение. Плачут, когда послеоперационная гистология плохая. Плачут, когда хорошая.

На всё воля Божья

Потом на очередном обходе меня внезапно выписали. Убрали дренаж. Я заорала на всю больницу. Уехала домой 29 декабря.

Меня забирал Стас. На белом мерседесе. Я пыталась залезть на заднее сидение, чтобы как-то там устроится и найти полулежачее положение тела, чтоб пауки не сильно меня жалили в долгой дороге, но он скривил рожу: «Садись вперед!».

Я не стала спорить, говорить, что мне будет больно ехать сидя, что в спине дырка от шланга, грудь перемотана бинтами и каждая кочка будет для меня отзываться жгучей болью. Я молча, после всего пережитого, села вперед, потому что он так захотел. В этот момент он умер окончательно для меня.

В дороге он был нервный, снова начал разборки о том, что «всё началось с одноклассников», что он мне теперь не верит, не доверяет. Я смотрела на заснеженные поля и леса. Молчала. Не было слез. Он что-то невнятно бурчал: «Ну теперь, сколько Бог даст… На всё воля Божья…». Крестился, проезжая мимо каждой церкви на дороге.

А я думала: «Да пошел ты в жопу со своим Богом и со своей волей Божьей…». У меня не было сил. Это он умер. А я жива. Мне выдрали дренажный чертов шланг из спины. Это счастье. Остальное – неважно. Я хотела домой. К Олежику, к Дашеньке. Остальное – суета.

***

Не смотря на всю боль, которая продолжала быть со мной, я счастливо встретила Новый год с детьми и родственниками.

Шел козел по лесу

9 января

Как-то в новогодние праздники мы сидели с сестрой и нашими детьми у мамы. Мне написала Люба. Моя подруга. Они с Тамарой (учителем музыки, с которой они сблизились в последнее время), с их дочками и мужьями ездили по домам и колядовали, наряженные и лихие.

«Мы сейчас приедем!». Я не успела отказаться. И они приехали. Румяные, в кокошниках и ярких платьях. Счастливые, громкие, замужние, пьяненькие. Бросали рис, пели песни. Потащили нас в хоровод играть в «Шел козел по лесу, искал себе принцессу». Люба схватила меня за левую руку, и стала яростно поднимать и опускать ее вверх и вниз. У меня чуть искры из глаз не посыпались от боли. Наташа увидела это, и незаметно в суматохе хоровода и частушек, поменялась с ней местами. А потом я незаметно вышла из хоровода и примостилась на стульчике.

Я была рада видеть ее. Была рада, что у нее счастливая жизнь. Но я увидела, что она НЕ ПОНИМАЕТ, что произошло со мной. Я не могу водить хоровод и размахивать руками. Может быть потом, когда-то. Но не сейчас. Мне больно. «Почему не нарядилась? Рождество же! Новый год!» – заливисто и пьяно прокричала она.

Я сидела в серой зипке с капюшоном и на молнии, потому что носить другую одежду пока не могла. Они пронеслись как вихрь и упорхнули. Я сидела и молча собирала рассыпанные рисинки со скатерти.