Рак – «проверено на себе»?

Я пишу с детства. Олимпиады по литературе. Конкурс чтецов. Фестиваль детской прозы «Серебряное перышко». Учительница по литературе Варвара Колесова (училась на журфаке МГУ вместе с Владиславом Листьевым) возила меня повсюду, говорила: «Пиши! Пиши всегда! Не прекращай!». Были и встречи с писателями. Сергей Георгиев, например, подписал мне свою книгу «Янка»: «Машеньке, будущей Астрид Линдгрен, от собаколюбивого автора».

Я работала журналистом в городской газете «Минералдаровский рабочий». Больше всего мне нравилось писать про людей. Рабочих и нерабочих. Нет тем и идей? Иди на улицу и хватай первого попавшегося бомжа. Мои любимые собеседники – запойные алкаши. Они много могут рассказать. Может, поэтому и пьют? Я покупала беляши, бутылку пива, горсть шкаликов, вела бездомного, просящего милостыню, на ближайшую скамейку во двор. И начиналась интересная беседа… Иногда мне хочется сделать это и сейчас. Просто так. Чтобы поговорить.

Шла на стройку к гастробайтерам, захватив дошики, консервы, сигареты и бутылку водки.

Шла к инвалиду в будку, который чинит обувь и делает ключи.

Шла в дом престарелых к одиноким бабушкам.

Шла к безногому афганцу, который посылал всех, кто к нему лез. Он кидал в меня костыль, но я стояла в коридоре, и мы начинали какой-то странный диалог, потом я ставила чайник на плиту, и он потихоньку начинал рассказывать…

Шла в рейды с тетушками из социальной поддержки по квартирам. Всегда поражал диссонанс: заходят в нищету женщины в норковых шубах к несчастной бабуле со словами «Вот вам печенье!».

Шла в рейды по неблагополучным семьям с делегацией от отдела по делам несовершеннолетних. Дежурила в приемном покое в ночь с 31 декабря на 1 января.

Люди, судьбы, души.

Мне кажется, произошла какая-то профдеформация личности, постоянная потребность в «свежем мясе». Звучит кровожадно. Но… Как для строителя сырье – цемент, для журналиста сырье – люди. Их чувства, слова, мысли, поступки, мотивы поведения. Кажется, свою личную жизнь я превратила в один сплошной социальный эксперимент.

Всё по классике: «проверено на себе», «журналист меняет профессию», метод «маски», сливы, утечки, пробные «шары», ловля на доки, фальшивки, провокации, предметно-вещественная среда, целостная среда обитания, собственное поведение и ощущения, документы служебные, личные, мониторинг соцсетей и прочие «скандалы, интриги, расследования».

Моя книга «Ракушка» – точно 18+. Кажется, обошлось без убийств и кровавой расчленёнки. Хотя… Интересно, мастэктомия считается расчлененкой? Слова «говно» и «жопа» – слова-паразиты книги. И да, «Ракушка» «содержит нецензурную брань». Потому что, как без мата, когда у тебя рак?

Потом я устала от журналистики. От людей. Или просто устала. Надоели до чертиков. Вот бы сидеть в каморке и расписывать матрешек! Не общаться, не улыбаться. Бойся своих желаний. Крэкс, пэкс, фэкс! И ты на базе за городом делаешь портреты покойников. Молчаливых. Последний портретный «очерк». Но, оказалось, люди и там. Они везде. Заказчики и родственники умерших, коллеги.

Жизнь так закрутилась, что я потеряла писательский скилл. О чем писать? Когда? Я рожаю, выхожу замуж, снова развожусь, снова рожаю, снова выхожу замуж, снова развожусь, беру ипотеку, меняю профессию, завожу роман, беру еще одну ипотеку, работаю, ищу себя, тащу на себе. Садилась за ноутбук, открывала новый документ и смотрела на чистый лист. А сейчас… Всё стало ясно.

Что ты выдумываешь? Какого ждешь озарения? Засоряешь голову курсами сценариста, основами драматургии, ищешь тему, идею, зацепку… Вот она, тема. Автофикшн. Моя бывшая редакторша Натэлла Ивановна Каценко всегда говорила: «О чем споткнулись, о том и пишите». Чем богаты – тем и рады. Ты прямо сейчас проживаешь уникальный опыт. Пиши о том, что болит. О том, что знаешь лично. На себе.

Каценко словно сидит напротив, смотрит из-под очков, поджимая густо накрашенные розовой помадой губы…

– Напиши о раке груди так, как никто не писал. Не пиши про рак-смерть. Пиши про рак-жизнь. Не собаке – не собачья смерть. Ты борешься с раком груди и работаешь в ритуальной сфере. Да это же пушка, твою налево! Ты уже в царстве Аида. Понимаешь?

Понимаю ли я?

Да я понятия не имею!

Перепутанное время

Идет 2024 год. Год Дракона. У меня есть перекидной календарь с красивыми величественными драконами на каждый месяц. Мы разглядывали его с Олегом и представляли… Вот февраль, колючий, голубой с белым, скованный изо льда. Вот таким будет май, японский цветущий зеленый дракон…

Дни, числа и месяцы перепутались и смешались в кашу «химического мозга». Этот календарь – единственный навигатор, чтобы сверять компас. Поэтому терпи, читатель. Продирайся сквозь сумбурное начало книги, вместе со мной. Не удивляйся, что сегодня март, а завтра январь. Дальше «химический туман» рассеется. Резкость диоптрий на происходящее наведется.

***

Через две недели после операции на консультации у химиотерапевта я узнала, что мне назначено 18 (восемнадцать, Карл!) курсов химиотерапии, через каждые три недели. Что от меня останется? Что это будет за жизнь? Подсчитала. Это и есть год.

На консилиуме перед операцией я спросила: «Сколько времени займет лечение?». «Ну, года полтора».

– Когда я смогу выйти на работу?

– Нуууу… Мало кто может работать в этот период.

Надо как-то перетоптаться, пережить, переждать, пройти. Каждый месяц года – дракон, которого надо одолеть.

Из всех поздравлений медийных персон в сети мне понравился посыл Хакамады. Надо думать не о драконах (грозных, ужасных, опасных), а взращивать внутри себя маленького дракончика. Шажочками потихоньку топать, двигаться вперед. И тогда он будет набирать мощь (наверное). Наращивать новый, красивый панцирь, хвост, чешую, когти (но это не точно). И так будет происходить какая-то глобальная трансформация (возможно).

Впереди мои драконы. 12 драконов. Я – совсем не их мать. Я растеряна, придавлена и оглушена диагнозом. Мне не приручить их. Буду тихо и осторожно, таинственно ступать через этот год, как в игре «Крадущийся»…

Диагноз

С50.1. ЗНО левой молочной железы. ER5 балов. PR4 балла. HER2/neu3+. Ki67 40%. рТ1срN0pMх G2 Стадия IA.

Характер заболевания. Впервые в жизни установленное хроническое.

Гистология. Инвазивная карцинома молочной железы, неспецифического типа с наличием компонента in situ и ассоциированной болезнью Педжета [2].

Решение консилиума. Первым этапом с учетом стадии заболевания и ИГХ показана операция в объеме ампутации левой молочной железы с лимфодиссекцией 1—2 уровня. Мастэктомия по Маддену [3].

Далее план такой. Решение вопроса о курсах полихимиотерапии, эндокринной терапии, таргетной терапии, гормонотерапии.

***

В общем-то, всё по лайту. Начальная стадия. Хороший прогноз. «Самый лучший рак, заходил вчера!» [4]. Уборщица в онкоцентре как-то мне сказала: «Титишница? Молочка? Не переживай, уж рак груди-то они научились лечить».

С Педжета как-то не очень понятно. Где-то пишут, что Педжета агрессивен и даже при лечении оставляет заболевшей года три жизни. Где-то пишут, что Педжета вполне себе поддается лечению.

Лимфоузлы чистые, не задеты метастазами. Но раковые клетки могут распространятся не по лимфотической системе, а через кровь. Поэтому рядом с буквой М (метастазы) мне пишут «х». Неизвестно. КТ с контрастом могут не увидеть микрометастазы. Они могут где-то затаиться. Поэтому их надо прибивать химией, добивать снайперской винтовкой – таргетами, глушить эстроген гормонами, гасить метастазы в костях золендроновой кислотой, пить тамоксифен, входить в стойкую менопаузу, переходить на анастразол… Проверяться каждые полгода.

Почему меня лечат так, словно у меня не «закрытый перелом, а открытый перелом» [5] – не первая стадия, а четвертая? Молодой возраст, гормональный хер-положительный подтип рака, опять же Педжета… Разрушенный раком сосок и опухоль в груди. Надо лечиться и не думать ни о чем. «Но пришла пора, и собрался в путь, ну и ладно, будь» [4].

***

О чем я думала? Три года я просыпалась и первым делом, как ни в чем небывало, мазала, обрабатывала, заклеивала… Что-то кожное, заживет. Стирала маечки и лифчики. Подкладывала ватные диски. Перепробовала все. Почему-то не заживало. Психосоматика? Кожная реакция на стресс? Я обратилась к маммологу. Сделали узи. «Грудь не деформирована, это не рак. Сходите к кожнику». Дерматолог: «Попейте ацикловир, помажьте цинковой пастой, надо укреплять иммунитет».

Первый онколог, к которому я пришла, спросил: «А как ваш партнер на это реагировал?». Никак. Он не хотел это видеть, в сексе я была всегда одета сверху. Не снимала бюстгальтер, а когда хотела снять, то он показывал, что не надо. Секс бочком, сзади. Поза – лежачие ложки. Чтобы не видеть, не знать. Я комплексовала, стеснялась. Какая-то проказа на соске. Некрасиво, неприятно. Стыдно. Мы не будем это оголять, видеть, как будто этого нет.

Почему он орал «А сосок-то останется?». Он его, итак, год не видел.

Никто не бил тревогу. Я не ходила в баню, редко купалась в речке, отворачивалась в душевой бассейна. И каждое утро и вечер обрабатывала свою незаживающую болячку. Некогда заниматься этим, ходить по врачам. Пройдет. Дети, работа.

Почему ты не веришь мужчинам?

Шов. Проблема №1. Мой шов просто идеально зажил по краям. Но в центре – караул. Он разошелся. Начал мокнуть. Спустя месяц корочки в центре шва отпали. Вымокли, выболели. Шов развалился, вывернулся наружу. Мне снова зашили его. Без анестезии.

«Может всё-таки с анестезией?» – взмолилась я. «Ни к чему. Не будет больно. Почему ты не веришь мужчинам?» – пошутил хирург Орлов, который меня до этого оперировал.

Рана снова развалилась. Первая химия уже прошла. Циклофосфамид, доцетаксел, трастузумаб. Регенерация тканей – на нуле. Прыщи на лице не заживают. Что говорить про шов.

Волосы. В ожидании момента, когда они начнут покидать меня. Сегодня помыла голову. Расчесала, высушила. 8-й день после химии. Кажется, что они гладкие, мягкие, послушные. Мысль 1567-я по счету: «Может, у меня всё-таки не выпадут?».

Когда волос не станет, всё тайное станет явным. Ширма упала и грохнулась на пол. Теперь все видят, что у меня рак.