Цитаты из книг автора «Маргарет Митчелл»

В конце концов случится то, что каждый раз происходит при крушении цивилизации. Выживут умные и смелые, остальные отсеются. Зато нам выпало наблюдать Gotterdammerung… Это поучительно, хотя и не слишком приятно.

Ибо она – единственное, что вечно… И для того, в чьих жилах есть хоть капля ирландской крови, земля – это то же, что мать… Это единственное, ради чего стоит трудиться, за что стоит бороться и умереть».

Мы оба негодяи, Скарлетт, мы способны на все, когда хотим добиться своего. Мы могли бы стать счастливыми, потому что я любил тебя, Скарлетт, и я знаю тебя, знаю всю до мозга костей, знаю так, как Эшли в жизни тебя не узнает. А если бы узнал, то стал бы презирать тебя… Но нет, всю свою жизнь ты будешь гоняться за призраком, за человеком, которого не понимаешь. Ну а я, моя дорогая, по-прежнему буду гоняться за шлюхами. И, смею тебя заверить, мы будем жить лучше любой другой пары.

Голос Эшли смолк, они долго смотрели друг другу в глаза, не говоря ни слова, между ними лежала навсегда утерянная солнечная юность, которую они прожили так бездумно и беззаботно.

С той минуты, как у него родилась дочь, Ретт своим поведением поставил в тупик всех, кто его знал, и опроверг все сложившиеся о нем представления, с которыми и Скарлетт, и все жители города расставались весьма неохотно. Кто бы мог подумать, что именно Ретт Батлер способен так открыто, так откровенно, безо всякого стеснения гордиться своим отцовством? Особенно с учетом того щекотливого обстоятельства, что первенцем оказалась девочка, а не мальчик.

Проникнувшись духом своего народа, не признающего поражения, даже когда оно очевидно, Скарлетт вздернула подбородок. Она вернет Ретта. Она знала, что вернет. Нет такого мужчины, которого она при желании не смогла бы покорить.

– Скарлетт, я не из тех, кому хватает терпения собирать осколки и склеивать их, убеждая себя, что починенная вещь смотрится как новенькая. Что разбито, то разбито… и мне больше по душе вспоминать, какой эта вещь была в лучшие времена, чем склеивать ее и до конца своих дней любоваться на швы и трещины. Может, будь я помоложе… – Он вздохнул. – Но мне уже слишком много лет, чтобы верить в сентиментальную чушь насчет того, что можно начать жизнь с чистой страницы. Годы мои не те, чтобы нести бремя вечного притворства, когда надо из вежливости делать вид, что ты не разочарован в жизни. Я бы не смог жить с тобой и лгать тебе, а уж тем более – лгать самому себе. Я не могу тебе солгать даже сейчас. Хотел бы я сказать, что мне небезразлично, что ты делаешь и куда направляешься, но не могу. – Он тихо вздохнул и небрежно, но мягко добавил: – По правде говоря, дорогая, мне на это наплевать.

Было так очевидно, что мы созданы друг для друга. Было совершенно ясно, что из всех знакомых тебе мужчин один лишь я смогу любить тебя по-прежнему, даже узнав, какая ты на самом деле – такая же жестокая, алчная и беспринципная, как и я. Я любил тебя и решил рискнуть. Я думал, Эшли выветрится из твоей головы, но, – Ретт пожал плечами, – я перепробовал все, что было в моих силах, и все без толку. А ведь я так любил тебя, Скарлетт. Если бы ты только позволила мне, я бы любил тебя так нежно, так трепетно, как никогда еще мужчина не любил женщину. Но я не мог открыться тебе, потому что знал: ты сочтешь меня слабым и попытаешься использовать мою любовь против меня. И всегда… всегда между нами стоял Эшли. Это доводило меня до безумия. Мне было невыносимо каждый вечер сидеть напротив тебя за столом, зная, как тебе хотелось бы видеть Эшли на моем месте. Невыносимо было обнимать тебя ночью, зная, что… ладно, теперь это уже неважно. Теперь я сам удивляюсь, отчего мне было так больно. Вот почему меня так тянуло к Красотке. Находишь какое-то скотское утешение в объятиях женщины, которая безгранично любит тебя и уважает, видит в тебе благородного джентльмена… даже если эта женщина – безграмотная шлюха. Это так льстило моему уязвленному самолюбию. Ты никогда даже не пыталась мне польстить, моя дорогая.

Глазами Ретта она увидела, как уходит не женщина, а легенда – кроткая, скромная, но наделенная железной волей женщина, хранившая домашний огонь всего Юга во время войны и принявшая его в свои гордые любящие объятия после поражения.

Он был для нее богом, центром ее маленькой вселенной и так дорожил этим, что не хотел рисковать, опасаясь, что любое проявление строгости или попытка наказать может отнять у него расположение дочери.