Отзывы на книги автора «Лев Толстой»

Ну что, открываю прием стеклотары, а также ссаных тапок, тухлых яиц, гнилых помидоров, и чем еще забрасывают людей за отрицательные оценки великого.

На самом деле практически до самого конца мне роман нравился. Интересно было узнать, как была устроена судебная система в конце 19 века, как обращались с заключенными, что творилось в тюрьмах. Интересно наблюдать за нравственным перерождением Нехлюдова, его внутренними спорами, за тем, как он принимает то или иное решение.

Но. Во-первых, мне кажется, если автор хочет написать философский труд – стоит так и сделать, а не маскировать его под роман. Если же начал писать роман, было бы здорово и закончить его как роман – кульминация, развязка, все дела. За роман, наверное, возьмется больше читателей, но кто изначально не хотел читать философские размышления, только поначалу прикрытые сюжетом, тот, скорее всего, их и не воспримет.

Во-вторых, мне очень не хватало глубины, прорисовки героев. Странно, конечно, говорить такое о романе Л.Н. Толстого, казалось бы, уже где-где, а в русской классике этого добра должно быть с избытком. А вот нет – тот же Нехлюдов сначала из восторженного юноши превращается в развратного представителя тогдашней золотой молодежи, а потом обратно перевоплощается в нравственного человека, нуждающегося в постоянной работе над собой – и все это происходит по щелчку пальцев. Раз – и плохой, раз – и снова хороший, потому что такой сценарий требуется, чтобы изложить мировоззрение Толстого. Что до Масловой, она к концу романа вообще становится никакой. Кукла, которая краснеет и хмурится. Очень чувствуется, что она к развязке стала уже отработанным материалом, ненужным автору.

В-третьих, проблемы, поднятые Толстым, показаны однобоко. Ок, крайне несправедливо, что осужденные по ошибке люди мучаются и умирают в тюрьмах и на каторге – с этим сложно спорить. Точно так же можно сочувствовать тем, кто сидит за свои убеждения, которые сами по себе никому не мешают, за веру и тому подобное. Сложно не посочувствовать молодому мальчику, который украл какую-то никому не нужную рухлядь, потому что не мог себя прокормить и соблазнился зеленым змием, наползающим со всех сторон. И глядя на таких людей, удобно рассуждать о всепрощении, о том, как одни люди могут мучить других и как это ужасно. Ну а что делать с настоящими преступниками, с теми, кто преступил главную заповедь «не убий» и намерен преступить ее еще не раз и не два? А они есть. И когда думаешь о них, все эти «подставь другую щеку и прощай семь раз по семьдесят» как-то не убеждают.

Ну и в-четвертых, меня просто выморозил подход к материнству и детям. Вот эта история, что ненужных детей матери даже не убивают в порыве отчаяния и в приступе сумасшествия, а целенаправленно и планомерно не кормят ребенка, пока он с голоду не умрет. Все это время ребенок лежит в избе и орет благим матом, а только что родившей женщине абсолютно пофиг, больше того, она через год нового родит и сделает то же самое. Главное, что ребенка вовремя крестили, остальное – суета сует. И это не какая-то конкретная женщина с нарушениями психики, это тенденция, чуть ли не норма. Серьезно?! Да и та же замечательная добрая девушка Маслова, родив ребенка, кладет на него болт, потому что отец ребенка ее разлюбил. И это рассказано так, мимоходом, дело житейское. По-моему, если уж действительно подобная массовая проблема существовала, это от нее в первую очередь должны волосы дыбом вставать, а не от того, что у уголовников в камере плохо пахнет.

Я думаю, что каждый человек, прочитав эту повесть, поймет, как хрупка и тонка человеческая жизнь. Что каждый может испытать горе, что история и ее события учат нас быть осторожными, осознавать, что мы должны ценить то, что у нас есть.
Эта повесть вызывала у меня шок. Это просто медленный шок. Я не ожидала такого, я даже не думала, что Толстой может написать такое! Для меня это стало открытием 2022 года. Я читала много книг у Льва Толстого, и никакая другая книга не вызывала подобные эмоции. Я сначала не поняла, и спрашивала себя: Что это было?
Но сейчас я понимаю, что последнее и самое сильное произведение это – Хаджи Мурат. И Толстой не зря был таким религиозным, хотя религии в этой повести мало. Но меня поразило то, что повесть, да, короткая может перевернуть душу. И не подумайте, что я полна восхищения. Нет! Это далеко не восхищение, это просто удар по голове, когда всё спокойно, а потом внезапный удар, неожиданный. Это, похоже, когда у тебя всё сжимается внутри.
Читая эту повесть, я, безусловно, в первой половине была спокойна, вроде всё шло хорошо, события и герои как-то складывались в образы. Но кто бы мог подумать, что пронесется ураган. И это не война наций, и не война веры, а это попытка вернуть справедливость, сохранить то, что тебе дорого.
Да, конечно, я не в особом восхищении, и не поставила высокую оценку, и у меня чувство будто внутри какой-то вакуум. Да и после прочтения, мне захотелось отдохнуть от книг. Мне хотелось иметь больше времени, чтобы осмыслить, то прочитанное в книге.
Мне очень понравилась образ Хаджи Мурата и, хотя я не особенно люблю тематику войны, или трудной борьбы человека за свою правду, но мне часто встречается это в книгах.
Эта книга в первую очередь учит нас, что мы никогда не должны переставать бороться за свою правду, но в тоже время, если дали слово, мы должны идти за ним, чтобы ни случилось. Нарушив данное и обещанное слово, мы можем горько пожалеть о том, что не пошли тем, путем, который бы нам помог добиться правды. Но даже суть не в этом, а в том, что человек, здесь Хаджи Мурат и не испытывая отчаяния, всё равно попадает в безвыходное положение. Мы можем, хотя сто раз сказать, будто он сам виноват, что не надо было делать того, что он делал. Но, а что может сделать человек, один в этом жестоком мире? Когда всё на что он надеется, есть ему предательство и ложь. Мне было неприятно осознавать тот факт, что то о чем мы волнуемся, что ранит нас в самое сердце безразлично всему миру. Я не знаю. Я действительно не знаю, почему Толстой написал такую повесть. Но он оставил в моей душе след, и этот след не из приятных следов. Я чувствую неприятное ощущение после прочтения книги. Нет, не то, чтобы мне она не понравилась. Но то, что она дала мне понять, меня поражает.
Что такое справедливость? Разве может быть абсолютная справедливость? Может ли человек добиться правды для себя, не ранив при этом других? Я думаю, что каждый человек может добиться своего счастья, но иногда бывают ведь безвыходные ситуации. Когда человек ничего не может сделать. И он продолжает бороться, продолжает идти вперед, даже если путь очень опасный и для человека даже гибельный.
Пусть в этой повести всё разумно, что содержание идеально, передача истории восхитительна. Но я долго, очень долго боялась читать это произведение, и сейчас чувствуя, как оно на меня повлияло, я понимаю, что не ошибалась, что это действительно одно из самого тяжелого в русской литературе. Один раз мне сказали, как я читаю Достоевского, там ведь одни ужасы. Но я привыкла к Достоевскому, я хорошо воспринимаю его книги. Я ожидаю всегда чего-то ненормально в них. Потому что Достоевский всегда шел за грань нормального. Но чтобы ожидать такого от Толстого? Нет, для меня это не сюрприз, и не волнение. Хотя, наверное, вы чувствуете, как я взволнована. Но это просто шок. Шок и удар внутрь.
Что такое подобные произведения, как ни урок жизни? Что наше счастье ненадежно, вера превращается в атеизм, надежда в недоверие, любовь в безразличие? Я думаю, что подобное в литературе не редкость, например у Лермонтова много подобного в поэмах и прозе. Но, я ведь предчувствовала что-то нехорошее. Я знала, что есть какой-то подвох в том, что мало кто читает подобное. Сейчас я понимаю, что это не популярное произведение, может оставить тяжелый след.
И я хочу сказать, прежде вы начнете читать, знайте, что будет очень тяжело после прочтения.

Рассказ-снежинка. Интересно, какие снежинки в далёком космосе, где-нибудь на далёкой планете, возле звезды — Вега?
Может там снежинки — прелестно-огромные, размером — с ладонь, размером с письмо любимого человека в ночи, после долгого молчания пришедшее и словно бы тающее на ладони? Как думаешь, смуглый ангел?
Озябшая тишина наших писем.. словно тихий снег на далёкой звезде — Вега.
Почему я сравнил рассказ Толстого со снежинкой? Может, потому что я в садике был — снежинкой? Я тогда ещё не знал.. что я на утреннике был… письмом от смуглого ангела, самой прекрасной женщины на земле, с которой я расстался.
Письмо танцевало вокруг ёлки, бегало за смуглой девочкой, с удивительными глазами, чуточку разного цвета, письмо дёргало её за каштановую косичку и даже довело до слёз воспитательницу.. словно она сошла с ума и прочитала наше письмо, любимая моя, в грядущем.

Рассказ и правда похож на снежинку, в том смысле, что он словно бы создан по законам фрактала: фигуры, повторяющей себя в прогрессии, по кругу, замыкаясь на себе же, образуя некий таинственный узор.
Три смерти: барыни, крестьянина и дерева. Но всё это удивительно связано, как и бывает в Буддизме, смерти и любви, и даже сны связаны, словно призраки-лунатики: сон девушки-крестьянки, в доме которой умирал мужчина на печи: приснилось, как мужчина встал с печи, забыв о болезни, и пошёл рубить дрова.

И другой сон, привидевшийся племяннику этого умирающего мужчины: к нему во сне приходил покойник и напоминал об обещании, о камне на его могиле, который обещал поставить племянник.
А девушка-крестьянка вторит ему: в следующий раз он придёт во сне и станет тебя душить.
Спрашивается: сколько смертей в рассказе? Только ли три? А как же смерть души? Что есть равнодушие — как не смерть души?
Парень пообещал умирающему мужику, что поставит камень на его могилку. И.. соврал. Фактически, отказал ему в последней нежности: это как погладить человека после смерти, он в этом нуждается.. внахлёст души, потому что при жизни, он лишён нежности.

Это экзистенциально страшно, когда ты переносишь нежность — на посмертие, словно ты равно не нужен никому и Там и Тут.
Вы ведь видели в жизни таких грустных людей, не с бескожестью души, о которой многие так любят говорить, толком не понимая что это, но с бескожестью судьбы? Они никогда уже не узнают в жизни ни ласки, ни доброго слова, и своё бессмертие они как бы внахлёст растворяют в посмертных переживаниях уже Сейчас: не проявить нежность к такому человеку, так же грешно, как изувечить ангела.
А умирающий мужик подарил ему свои сапоги, снял с себя..

Это страшно: вот такое обнажение, последнее.
Господи.. какое смешное, и робкое, по сравнению с этим, обнажение влюблённых друг перед другом, в постели.
Есть даже в этом что-то убогое и жадное: раздеться просто до тела.
Тот, кто по настоящему любил, знает, что перед любимым хочется раздеться до бессмертной души, до самых заветных снов, до ранимых страхов и сомнений, доверчиво протянув их — любимому человеку, словно зябнущее запястье души, спелёнутое, как ребёночек.
А тут, у Толстого — сапоги. Кто-то скажет: ну и что, что сапоги? Чепуха какая-то. Грубо и некрасиво.
Простите.. а вы были — крестьянином, умирающим на печи, в одиночестве?

Он понимал, что умирает и сапоги ему больше не понадобятся. Но душа наша в смерти — обнажается и зябнет, без надежды. Умирать без надежды, страшнее самого ужаса смерти, это как умирать за тысячи световых лет от Земли, в тотальной пустыне темноты, где-то на холодной планете, умирать не то что без друзей и родных, но даже без малейшего отблеска сочувствия, и человек рядом, для тебя словно бы равен чужеродному и мрачному инопланетянину, которому нет дела до тебя.
Это экзистенциально страшно, вот так обнажиться перед смертью.. сбросив с себя последнюю надежду, словно крылья: сапоги, осознав наконец, что ты уже не встанешь и наверняка умрёшь.
Сам зябкий и осенний свет ног, выглядывающий, как озябшие крылышки ребёнка из под штанов, похож на свет души, меркнущий и ненужный, как потухающая свеча у окна.

Это всё равно что раздать всё своё имущество, свои милые книги, незнакомым людям на улицах.
И не остановиться на этом, а начать раздавать свои воспоминания, надежды, года жизни, здоровье, сны… и в итоге осталось бы от человека лишь одно бьющееся сердце на лавочке в осеннем парке.
И подошла бы старушка одинокая.. и ты бы и это сердце, которое хранил для любимой, ожидая, что хотя бы она придёт к тебе перед смертью, и нежно коснётся его.. да, ты и это сердце отдаёшь одинокой старушке, и на лавочке остаётся лишь вечерний дождик: но заметит ли его любимая? Узнает ли, что это ты и что этот дождик безумно любит её?
А вы говорите.. сапоги. Всего лишь сапоги.

Знаете, мне бы хотелось дожить до того времени, когда искусство вырвется из своего душного кокона, прекрасным смуглым ангелом, и станет тем, чем оно и должно быть.
Словно мимолётный сор, унесёт от искусства случайных попутчиков, кто уродует красоту или кто просто ищет в искусстве — жратву, перекус фастфудовый и вкусненький, чтобы заполнить хоть чем-то пустоту души, утробу души.
С искусством останутся лишь самые верные… рыцари и любовники красоты.

Если человек читает об умирающем крестьянине — некое крыло восприятия, буквально перевоплощается в него, мучительно прорастая из груди, разрывая её, и душа страдает и умирает вместе с этим крестьянином. Такой читатель может реально поседеть за время чтения или переродиться или заговорить на другом языке.
Блаженно сместятся и зацветут орбиты перевоплощений и человеку больше не нужно будет ждать смерти, что бы стать — ласточкой, или чудесной смуглой девушкой, с удивительными глазами, чуточку разного цвета, или чудесным испанцем: всё это будет в таинственном соприкосновении с искусством: взять в руки книгу, или пойти в музей, однажды будет столь же отважным подвигом, как полёт на луну или к далёкой звезде Вега.
Человек, в соприкосновении с искусством, даже станет Толстым.. на миг.

Вы сидите на диване, читаете что-то.
Входит ваша любимая с чаем в руке и… вскрикивает, роняя чай на пол.
- Саша! Что с тобой?? У тебя.. седая борода! Ты опять читаешь Толстого?
- Ты против?
- Да нет.. просто никак не привыкну. Вчера я занималась сексом с Достоевским, сегодня, видимо, буду с Толстым. Позавчера с Есениным.
На прошлой неделе я проснулась в постели.. с очаровательным кустом сирени. Это ты читал в постели - Фета.
Мне кажется, я однажды сойду с ума..
- Не переживай, мой смуглый ангел. На днях ты читала Цветаеву, и во время секса… во время оргазма, ты превратилась — в ласточку, в цвет своих глаз превратилась. Это было удивительно и прекрасно.
Я довёл любимую… до ласточки.
Правда, когда ты на той неделе в моих объятьях превратилась во Флобера, я чуточку испугался. И даже записался к психологу.

В дневнике Толстого, в январе 1858 г. запись: хорошо начал писать Смерть.
Славно звучит, правда? И далее, чудесные метания: чем закончить? Смертью барыни, или дерева?
Это тоже прелестно: вот так мучительно-нежно метаться меж женщиной и деревом, словно.. сошедшая с ума — Каштанка.
А дальше ещё лучше: Передумывал Три смерти и написал — Дерево.
Это так же дивно, как если бы я сказал любимой: я пошёл в магазин за хлебом, но купил два билета на Мальдивы. Полетишь?
Или: поссориться с любимой вдрызг. Она бросила в тебя кружку, которая разбилась о стену, перепугав томик Флобера, на полочке, и ты потянулся к вазе, взял её в руки, поднял… любимая зажмурилась, и весь её вид как бы говорит нежным матерком: делай со мной всё что захочешь… убей меня, растопчи!! Ты ведь этого хочешь?

Есть в этом что-то от секса.. просто в другой тональности, метафизической.
Боже, мужчины такие идиоты.. они не понимают, что женщина в ссоре или в боли, в гневе даже, обнажена до предела и уязвима почти до бессмертия, нужно просто постелить к её милым ногам — свои крылья, поцеловать коленочки её милые.
А что делает мужчина? Как неандерталец, начинает спорить с женщиной, закутанный в слоновьи меха своего эго и гордыни, пытаясь её ударить «дубинкой», как и положено неандертальцу.
Когда влюблённые ссорятся.. быть может где-то умирает ангел и взрывается звезда в глубинах вселенной.
Кстати, хорошая тема для прекрасного рассказа, в духе Толстого.

И ты в этот миг, достаёшь из вазы, цветы, становишься на колени, и смуглый ангел… зажмурившись, как у стенки во время расстрела, ожидает — кошмарного удара, быть может — гибели, и вдруг.. она ощущает, как её колени, нежно целуют, и её милых ног касаются цветы, целуя её милые бёдра и животик милый: и цветы целуют и ваши руки, и губы..
Любимая открывает глаза и с улыбкой смотрит на вас, у своих ног, и вы говорите ей, как школьник-непоседа у доски, который не выучил урок: любимая.. я хотел поссориться с тобой, правда, хотел, но потом посмотрел на твой чудесный носик и.. подумал: выходи за меня замуж.
Смуглый ангел, выйдешь за меня замуж?
Лучшей девушки чем ты, я уже никогда не найду. Даже если умру и встречу Одри Хепбёрн, Оливию Хасси, Джин Сиберг..

Когда был написан рассказ, читатели были недовольны концовкой.
Это вообще, беда читателей всех времён, когда они со своими самоварами, словно восхительные психи, толпой идут к искусству, желая понять его, чем то ложным, сиюминутным, моральным, что диктует эпоха или иное чудовище «нормы» или человеческого опыта: а мне так хочется!
Более гармоничной концовки, сложно представить. Умирает дерево и красота вокруг него торжествует, словно весна красоты.
Жизнь продолжается…

И почему возмущались женщины и мужчины во времена Толстого? Странные люди.
Быть может однажды, люди будут возмущаться пением синичек, цветением сирени на луне, стихом Петрарки: мол, метафизический абьюзер, который не может оставить в покое женщину, даже после её смерти..
Уверен, что и такие дураки однажды народятся.
Есть в этом какая-то предельно-мрачная апокалиптика, когда люди возмущаются и не понимают — красоты и гармонии.
Это самая страшная стадия смерти: смерть красоты, в душе человека, которая не может пробиться наружу, как цветок сквозь асфальт, сквозь эго человека.

Кстати, в юности я пережил экзистенциальный кризис, во время чтения дневников Толстого.
Огромный том. Примерно 50-я страница. И там читаю запись: если я за три дня не найду смысл жизни, не раскрою тайну бога и души человека, я убью себя.
Никогда ещё я с таким трепетом и потными ладошками не читал книгу. Я переживал до слёз: что же будет с Толстым?
Переворачивал страницы, дрожащей рукой… первый день прошёл, второй..
Я закрыл книгу и откинулся на диване.

Я очень наивный человек. Вы даже не представляете до какой степени.
Моя мысль была проста: у Толстого осталось меньше дня, чтобы найти то, что веками искали философы и лучшие люди земли, и так и не нашли. Найдёт ли он это до вечера? Сомневаюсь.
Но Толстой же не может соврать и не покончить с собой? Я бы не соврал. Я пару раз кончал с собой. Выжил, но это случайно. Я до сих пор не очень уверен, что я ещё жив: может так выглядит ад? Ничего не изменилось.. просто ты и любимая больше не вместе. Просто… ты умер в сердце любимой. А это страшнее, чем банальная смерть, которой все так боятся.

Так вот. Я думал: Толстой не нашёл смысл жизни и не разгадал тайну Бога. Иначе бы весь мир изменился и нежно просиял.
Чтобы удостовериться, я подошёл к окну: кошка забралась от собаки на дерево клёна. Сосед Николай, пьяный и счастливый, вышагивает по клумбе с грацией Армстронга на луне, борясь с гравитацией изо всех сил.
Куда-то несётся скорая с синей мигалкой, похожей на нимб сумасшедшего, но доброго святого, сбежавшего — улетевшего! - из психушки.
Нет, этот мир всё так же болен, думаю я, и значит Толстой ничего не нашёл. А жаль.

Но это значит.. что Толстой — покончил с собой? Он же не мог соврать и не покончить с собой? Это было бы подло, подло!
Я лежал в постели с томиком Толстого на груди и плакал, разговаривая с собой вслух.
Кот Барсик зачем-то лизал мне висок. Точнее, волосы, как это любят делать кошки, входя почти в мистический транс, но потом перешёл на висок: довольно больновато, кстати.
А я думал: может… это душа Толстого так пытается связаться со мной с Того света?
Повернулся к Барсику: Лев Николаевич, это вы? Вы нашли смысл жизни?
Барсик зажмурился и нежно лизнул мой нос..

Я боялся открыть том Толстого. А вдруг.. там, на месте дневника, после третьего дня, — пустые страницы? 600 пустых страниц.
Я же с ума сойду от этого!! А вдруг.. я и правда сошёл с ума? Что, если Толстой покончил с собой в молодости, а мне одному лишь кажется, что он прожил долгую жизнь, написал Войну и Мир, Каренину, и потом уехал на поезде, который переехал Анну, и заболел и умер, сойдя на богом забытой станции?
У меня была подруга Вика, с ней я вместе учился в универе, и был тайно влюблён в неё: у неё были удивительные глаза, чуточку разного цвета.

Я решил позвонить ей.
- Вика.. прости, не отвлекаю?
- Саш, 3 часа ночи, разумеется не отвлекаешь. Что нибудь важное?
- Да. Толстой умер. Покончил с собой.
- Кто???
И тут меня прошиб холодный пот. Всё так и есть. Она даже и не слышала про Толстого. Он умер никому неизвестным писателем, в молодости. А я.. сошёл с ума. И Лев Николаевич лижет мне висок в палате.

- Вик.. вопрос жизни и смерти: кто написал Анну Каренину?
- Кто-кто.. Чехов. 3 часа ночи, Саш!
А я думаю: может.. Вика тоже сошла с ума? Может она тоже читала дневники Толстого?
А может и правда, она живёт в реальном мире, где Каренину написал - Чехов, и это не роман, а прелестный маленький рассказ о заблудившемся поезде и счастливой любви?
Поезд сошёл с рельсов, где-нибудь в солнечной Алупке и женщина упала со своего сиденья, на мужчину, так и познакомились и стали встречаться.

- Так ты не знаешь кто написал Каренину?
- Пушкин. Саша.. ты иногда такой идиот.
Ладно бы ты мне позвонил в 3 часа ночи, чтобы в любви признаться..
- А я может умер.. как и Толстой. Или с ума сошёл.
Я тебя очень люблю… даже в смерти. Тут в аду весело: коты лижут виски..
- Саша.. ты выпил?
- Вика, выходи за меня замуж.
- Саш… предложение интересное, в 3 часа ночи особенно, и похоже на милое свидание лунатиков: я — раздетая и в пижамке, ты — тоже в пижамке, быть может, с телефонами у виска, словно с револьверами.
Я уже замужем, Саш. Или ты забыл?

- Любимая.. это не важно. Я ведь предлагаю тебе  выйти замуж не в этой жизни. В следующей. Внахлёст. Мы ведь и дружили с тобой.. внахлёст, до любви додружились.
Когда я в следующей жизни, лет через 200, стану прекрасным московским клёном, ты выйдешь за меня?
- А кем буду я?
- Травкой, дождём или ласточкой, не важно. Выйдешь?
- Выйду. Спокойной ночи, мой милый клён.

- Спокойной ночи, Травка. До встречи после смерти. Она пролетит, как белая ночь на Чукотке. Нам предстоит переждать три воплощения разлуки: ты будешь прекрасной японочкой в конце 21 века, а я поэтом в Японии в 12 века, воспевающего твои неземные глаза, чуточку разного цвета, потом ты будешь  смугленькой принцессой на Мальдивах, а я смертельно раненым революционером, затем ты будешь прекрасным и огромным негром-астрономом, и я… буду негром, лунатиком-космонавтом (первым негром на луне), и вот, через 200 лет, мы наконец-то будем вместе: московский клён и травка.
- В сумасшедшем доме?
- Не важно. Для меня это будет рай. Лишь бы быть рядом с тобой..
Я каждую осень буду покрывать тебя, всю тебя, своими опавшими, павшими как ангелы — поцелуями листьев: ни один мужчина тебя так не целовал: всем собой — всю тебя.. травка моя. Целовать дни и ночи, без остановки, пока не упадёт последний листок.

Итак, рассказ Толстого поделен на три истории. Три смерти.
В первой истории, девушка едет по осенней дороге в карете, в Италию.
Она больна. Она хочет жить.. но, кажется, уже поздно.
Её душа, жизнь, словно ласточка, стремится в тёплые края… но раньше душа долетит до рая, чем она доедет до Италии.
Толстой как всегда, гений деталей, мгновений, —  инея красоты.
Вместе с девушкой едет горничная.
Барыня бледна и её глаза закрыты. Она погружена в сумерки души. А глазки горничной, словно птички весенние, порхают по дороге, деревьям, собачке, сидящей на её коленях..
Платье горничной коснулось ноги хозяйки, и та ей сделала замечание..

Почему? Кто из нас сильно болел или даже умер, тот знает, что в такие моменты, душа и тело как бы меняются местами, и малейшее касание мира или человеческого равнодушия, может нас изувечить.
А тут ещё станция… горничная крестится на церковь. Муж девушки, вроде бы заботится о ней.. но на самом деле он уже в душе живёт без неё: с улыбкой и потирая ручки, говорит доктору, что неплохо бы перекусить и «погребок» нужно вынести.
Девушка замечает всё это. Она понимает.. что до неё, по сути, уже никому нет дела. Словно она уже умерла и всё вокруг живёт как бы мимо и сквозь неё.

Так выглядит ад: все живёт сквозь тебя, улыбается, не замечает тебя.
И снова дивный образ Толстого: на станции, крестьяночки, от скуки, решили взглянуть на умирающую барыню, в карете: пойдём ещё раз посмотрим? Словно в колодец смотришь..
Чудесный образ! Человек на пороге смерти — как тёмный колодец. В котором словно бы даже днём, видны звёзды.

А потом мы видим уже весну. Девушка не доехала до Италии. Она дома лежит. Её дети бегают в коридоре, играют в лошадок. Смех и смерть, рядом. Как два крыла.
Толстой ещё молод.. а пишет как старец, подмечая такую прелесть: кузина умирающей девушки, сдерживая слёзы, называет её ангелом, целует ей ручку…
А умирающая, в ужасе отдёргивает руку и говорит: нет, не надо в ручку, как у мёртвой, вот сюда лучше..
Боже.. как это хорошо подмечено! Куда — сюда?
Да куда угодно! В губы, в плечо, в грудь, в глаза, в щёчку..  где душа открыта и зябнет, где ещё жизнь бьёт родничком.
Как это важно, у умирающего или озябшего от жизни, человека, поцеловать — жизнь, его обнажённое сердце, а не его «смерть», не его «ручку».

У меня есть странные фантомные боли красоты, во время чтения.
Мне примерещилось, что умирает женщина, в постели, и к ней пришёл её любимый. Они толком даже не целовались, нежный апрель их отношений.. апрель поцелуев. Пару раз он поцеловал её в щёчку, и крылышком поцелуя, один раз скользнул при прощании, по милым губам, словно ласточка вечерняя коснувшаяся от избытка счастья, завечеревшей звёздами, реки.

И вот, девушка умирает.. она понимает, что они уже не будут вместе, не будет поцелуев. Никогда.
Кто умирал, тот знает этот странный и толком не изученный ещё учёными вид синестезии умирания, когда, словно спектр света далёких звёзд (смещение Доплера), смещается ощущения жизни, тела и души, и если вас кто-то целует в губы.. то душа губ, может быть совсем в другом уже месте, словно подтаявший воск на свече, переместившийся ниже.

Так и обиды и любовь и прощение, интим, могут сместится и их уже бесполезно искать на прежнем месте, особенно такому мрачному и злобному аутисту, как мораль.
Да, мне до слёз привиделось, как мужчина робко наклонился к умирающей женщине, чтобы поцеловать её в губы.. перед смертью, но женщина, в муке, исказив лицо, словно он причинил ей боль и изменяет ей.. с нечто мимолётным в ней, человеческим, ненужным…

Девушка, вдруг, раскрывает синее платье на груди, рвёт пуговички, которые разлетаются на пол, словно это драгоценное ожерелье, которое сорвал любовник в жарких ласках, и открывает изумлённому мужчине — свою прекрасную смуглую грудь, и из последних сил, шепчет: целуй меня сюда! Тут теперь моя душа и губы мои!!
Слёзы текут по прекрасному лицу девушки… а в комнате стоят, как зачарованные, изумлённые — отец девушки, её сестрёнка, крестящийся конюх, Сашка.

В конце рассказа, Толстой описывает смерть дерева в лесу. Словно сон крестьянки — стал явью, и парень, обещавший мужику камень на могилку, пошёл в лес, рубить дерево, на крест.
Это тоже, странно, прекрасно и.. безумно.
Умер человек. И из-за этого должно погибнуть дерево в лесу??
Это так же безумно, как если бы расстались влюблённые, и на берег океана где-то на Мальдивах, выбросились два прекрасных синих кита.
Или если бы умер человек, а другой человек пошёл в лес и застрелил прекрасную птицу, или лосёнка.
А почему не наоборот? Может так было бы логичней и гармоничней? Убили прекрасную птицу в лесу… и умер человек. Лучше, конечно, если бы этот, кто убил.

Или: влюблённые поссорились, из-за какой то неразрешимой проблемы… которая через 500 лет будет казаться чепухой, как комарик, и вдруг, они, уже почти разлучаясь, всем своим существом бы ощутили, как где-то на Мальдивах, выбросились на берег два прекрасных кита, или как где-то в лесу, человек рубит прекрасное дерево, и они всей душой и телом ощущают боль и этого дерева и боль китов, и вот, они падают на колени, и в слезах обнимают друг друга, и на их телах, как стигматы любви, проявляются раны, словно это их рубит кто-то невидимый и безумный, и не важно, мораль это, страхи, сомнения.. всё то, что убивает нашу любовь, убивает нас…

Я хочу дожить до того времени, где будет новая мораль, а не эта чудовищная, мораль толпы, где каждый сам за себя, где смерть разных существ, это смерть разных существ, а не боль и крик одного исполинского существа — Любви.
Я хочу дожить до того времени, где убийство любви или отречение от любви, будет считаться не менее тяжким грехом, чем просто  — убийство, и не важно — человека, дерева, животного.

Быть может в будущем, понятие Человек и Живой, будет смещено в сторону рая, а не толпы, и даже живущий, кушающий и ходящий, не будет являться живым в полном смысле, как звезда, дерево или камень, а жизнь человека будет оцениваться по тому, что он сделал ради любви: если человек жил лишь для себя, для страхов и сомнений, морали… то он может ещё и не родился даже. А значит и умереть толком, не может.
Быть может ангелы и бог потому нас не замечают, что в метафизическом плане, на нашей юной земле, словно в третий День творения, людей ещё и нет, а есть лишь деревья? Сплошные деревья, дубы и берёзки, и кто-то незримый в Эдеме, рубит эти деревья, и они медленно падают в ночное небо, ибо притяжения, толком, ещё нет, как и людей.
Мне в детстве часто снился сон: планеты в космосе и луна — это пеньки от исполинских деревьев в райском саду.

Это отличная книга для семейного чтения! Я читала её папе вслух по вечерам,представляя себя артисткой Большого театра и срывая бурные аплодисменты!
Когда я читала эту книгу, то очень живо видела перед собой всех героев басен.
От души посмеялась над глупой вороной,которую перехитрила лисица,восхищалась храбростью Моськи,которая не испугалась поднять голос на Слона! Это ей повезло,что добродушный слон не обратил внимания на маленький тявкающий комочек!
Я до слёз жалела ягнёночка,который попался в лапы кровожадного волка…
Я понимаю,конечно,что мораль этой басни : «У сильного всегда бессильный виноват…»,но всё равно ,это как-то слишком жестоко и обидно.
Сюжеты басен Крылова можно применить к любым жизненным ситуациям.
Вот,например,решаешь задачу по математике,ищешь сложный путь решения,а потом оказывается,что ответ буквально лежал у тебя на ладони…Какая басня приходит вам на ум? Правильно –«А ларчик просто открывался»!
Или ,например,все ученики в классе занимаются,готовятся к контрольным,а кому-то и дела нет!Допустим,какая-то не очень прилежная ученица,забыв про учёбу,только гуляет и веселится. Я думаю,её можно сравнить со стрекозой из басни «Стрекоза и Муравей»…
Таких примеров можно привести множество.
Перед тем как читать саму книгу,я познакомилась с предисловием И.Ильинского,так как мне хотелось побольше узнать об авторе. Оказалось,что не все басни Крылова допускали до печати в то время,когда он жил и творил,так как власть имущие узнавали в героях басен себя и свои поступки и боялись выставить себя на всеобщее посмешище!
И хотя эти басни написаны давно,они и сегодня актуальны.Ведь мудрость не устаревает!

ЖАНР: принципы жизни толстовцев, гуманное и логичное христианство
О ЧЁМ: что написано в Библии по мнению Толстого и как следует жить по заповедям.
ПОНРАВИЛОСЬ:
Так же. Не зависимо от этой книги и вообще учения толстовцев уже давно пришёл к таким же выводам, что и автор. Всё что говорит Толстой в этой книге очень близко мне.
Критика религий. Автор чётко разделяет религию и веру. Вера - это состояние души, а религия - это бизнес.
Жизнь. Толстой поясняет как жить по заповедям Христа. Объясняет почему это нужно делать не только одному человеку, но и целым народам.
Наследие. Заканчивается книга словами "Это всё, что я хочу передать будущим поколениям" и по годам написания понимаешь, что это плод мыслей всей жизни мудрого старца. Вот интересно это последнее его произведение?
РАЗОЧАРОВАЛО:
Религия. Борясь с религиями, автор сам стал прародителем религиозного течения. В книге говорится про спасение души и делается акцент на Библии. Не религиозным людям это будет резать слух, хотя принципы жизни очень гуманные.
Утопия. Всё что пишет автор будет работать, только при выполнении этих законов всеми. Важно тут, что без поголовного выполнения правила не противления злу зло не искоренить.
Как? Автор много пишет почему это важно и зачем всё это делать. Но нет чётких примеров как следует поступать и думать об окружающих. Кстати, я заметил схожесть этой книги и лекций Александра Колмановского. Современный психолог именно говорит как следует думать и поступать.
КОМУ ХОЧЕТСЯ ПОСОВЕТОВАТЬ: кого как и меня возмущает бес придел церкви.

Лев Николаевич Толстой - один из самых противоречивых авторов, который, написав такие известные и почитаемые публикой произведения, как «Война и мир» и «Анна Каренина», после нравственного переворота стал весьма презрительно отзываться о своем творческом наследии. Новые же сочинения и статьи были посвящены вопросам общественного устройства и нравственности, жесткой критике подвергались текущие принципы жизни людей, а особенно представителей высшего класса, среди которых вращался граф.

И эту критику весьма интересно читать, она не только талантливо и убедительно написана, но и позволяет нам лучше понять прошлую эпоху, те проблемы в обществе, которые привели к революции. Но говоря «А», необходимо сказать и «Б»: отмечая все недостатки текущего положения в стране, логично предложить и пути решения. И если в книге Лев Толстой - В чем моя вера? речь шла о довольно утопических вещах, интересных как нравственный ориентир для развития человечества, но в целом не предлагающих конкретных путей изменения общества прямо сейчас, то в данном произведении, написанном чуть позднее, уже больше конкретики и больше «земных идей». И если часть из них безусловно вызывает согласие, то часть выглядит очень странно и нуждается в дополнительных пояснениях.

Вообще понять Льва Николаевича сразу для многих очень трудно. И неудивительно, так как Толстой на все смотрит со своей особенной точки зрения и в разговоре с другим полагает, что все, что он говорит, уже давно известно и близко знакомо слушателю. Он постоянно делает только вывод из длинного рассуждения, которое противнику должно быть известно. Отсюда часто возникают недоразумения, причина которых кроется в том, что спорящие подходят к одному и тому же предмету по разным дорогам, т. е. путем различных рассуждений.

Возвращаясь непосредственно к данному сочинению, нужно заметить, что оно состоит из двух, хоть и связанных, но весьма различных частей. В начале Толстой рассказывает о том, как, поселившись в Москве, он стал внимательно вглядываться в нищих, стараясь узнать, почему их так много, чем они отличаются от деревенских бедняков и каким образом можно им помочь. Например, из его наблюдений можно узнать, что открыто попрошайничать в Москве было нельзя, за это могли забрать в участок, а потом отправить в работный дом, но это всего лишь вынуждало бедняков быть осмотрительнее и аккуратнее выбирать того, у кого можно попросить милостыню. Особенно графа интересовали те нищие, которые выглядели здоровыми, крепкими и способными к работе, но, даже найдя для них место работы и дав денег на инструмент, Толстой обнаруживал, что они не являлись на работу.

В поисках ответов на свои вопросы Лев Николаевич отправился на Хитровку , так что в тексте идет подробное описание Ляпинского бесплатного ночлежного дома и рассказывается об общении с нищими. Желая помочь беднякам и «всех спасти», писатель присоединяется к компании по переписи населения, продолжает свои визиты в злачные места Москвы, ведет списки нуждающихся, раздает деньги, заодно убеждая своих влиятельных знакомых стать благотворителями. Эта часть очень увлекательно читается, тут не только добрые порывы Толстого вызывают восхищение, но и его достаточно суровая критика самого себя, так выставить себя в неприглядном свете умеет лишь Лев Николаевич.

Первая часть закачивается поражением, граф понимает, что он никого не спас, что у него нет ни умений, ни права вообще кого-либо «облагодетельствовать», ведь пока он продолжает жить праздной, сытой, полной роскоши жизнью, другие вынуждены влачить весьма жалкое существование. Более того, видя, что честный труд не поощряется по заслугам, не является добродетелью, ценимой обществом, люди начинают презирать работу, мечтая походить на тех, кто ведёт сибаритский образ жизни.

— Кухарки? Да я не умею хлебы-то печь, - сказала она и засмеялась. Она сказала, что не умеет, но я видел по выражению ее лица, что она и не хочет быть кухаркой, что она считает положение и звание кухарки низкими.
Женщина эта, самым простым образом пожертвовавшая, как евангельская вдова, всем, что у ней было, для больной, вместе с тем, так же как и другие ее товарки, считает положение рабочего человека низким и достойным презрения. Она воспиталась так, чтобы жить не работая, а тою жизнью, которая считается для нее естественной ее окружающими. В этом ее несчастие.

Кто же из нас - мужчин или женщин - будет исправлять ее от этого ее ложного взгляда на жизнь? Где среди нас те люди, которые убеждены в том, что всякая трудовая жизнь уважительнее праздной, - убеждены в этом и живут сообразно этому убеждению и сообразно этому убеждению ценят и уважают людей? Если б я подумал об этом, я бы мог понять, что ни я и никто из тех, кого я знаю, не может лечить от этой болезни.

И вот автор переходит ко второй части и начинается «проповедь». Для тех, кто не первый раз читает Толстого, тут мало нового: обличение излишеств и пустоты светской жизни, которая развращает не только людей, которые в ней живут, но и тех, на ком держится такой миропорядок, подчеркивание отсутствия добродетели в благотворительности, потому что

Я даю так мало, что давание мною денег не есть и не может быть для меня лишением; оно есть только потеха, которой я забавляюсь, как и когда мне вздумается.

Озвучивает автор и весьма близкие марксистам мысли: о неправильном распределении заработной платы, о том, что рабочий получает неполную стоимость своего труда, о капитале, о недоступных благах для обычных людей.

Властвование одних людей над другими происходит не от денег, а оттого, что рабочий получает неполную стоимость своего труда. Неполную же стоимость своего труда он получает от свойств капитала, ренты и заработной платы и сложных отношений между ними и между самым производством, распределением и потреблением богатств. По-русски выходит, что люди, у которых есть деньги, могут вить веревки из тех, у кого нет денег.

В своей критике общества Толстой не щадит ни учителей, ни врачей, а также достается и науке с искусством. Он весьма радикально настроен и подгоняет все под свою теорию упрощения, веря, что отказавшись от излишеств, вернувшись к примитивной жизни, человечество сможет исправить все свои недостатки.

В еще худшем положении находится врач. Его воображаемая наука вся так поставлена, что он умеет лечить только тех людей, которые ничего не делают и могут пользоваться трудами других. Ему нужно бесчисленное количество дорогих приспособлений, инструментов, лекарств и гигиенических приспособлений квартиры, пищи, нужников, чтобы ему научно действовать; ему, кроме своего жалованья, нужны такие расходы, что, для того чтобы вылечить одного больного, ему нужно заморить голодом сотню тех, которые понесут эти расходы.

То же и с деятельностью учителей - научных, педагогических. Точно так же наука поставила это дело так, что учить по науке можно только богатых людей, и учителя, как техники и врачи, невольно льнут к деньгам, у нас особенно к правительству

Научные защитники говорят: педагогия и теперь приносит пользу народу, а дайте, она разовьется, тогда еще будет лучше. Да если она разовьется, и вместо 20 школ в уезде будет 100, и все научные, и народ будет содержать эти школы он обеднеет еще больше, и ему еще нужнее будет работа своих детей.

Таково ложное направление науки, лишающее ее возможности исполнять свою обязанность - служить народу.
Но ни на чем это ложное направление не видно с такою очевидностью, как на деятельности искусства, которое по самому значению своему должно бы было быть доступно народу. Наука еще может ссылаться на свою глупую отговорку, что наука действует для науки и что когда она разработается учеными, она станет доступною и народу; но искусство, если оно искусство, - должно быть доступно всем, а в особенности тем, во имя которых оно делается. И наше положение искусства поразительно обличает деятелей искусства в том, что они и не хотят, и не умеют, и не могут быть полезными народу.

Даже прогрессивным женщинам достается в данной проповеди, так что ярым феминисткам лучше не читать вторую часть данной книги ;) Если серьезно, то Толстой тут словно патриарх-праотец, призывает мужчин физически работать, а женщин рожать и заниматься детьми, ведь в этом их главное предназначение, а современная графу эмансипация возникла лишь от никчёмности мужчин, которые уходят от физического труда и придумывают различные профессии, чтобы оправдать собственное безделье, оттого и появились должности, которые могут занять и женщины – в банках, академиях, министерствах.

Из этой ошибки вытекает и та удивительная глупость, которая называется правами женщин. Формула этих прав женщин такая: а! ты, мужчина, - говорит женщина, отступил от своего закона настоящего труда, а хочешь, чтобы мы несли тяжесть нашего настоящего труда? Нет, если так, то мы, так же как и ты, сумеем делать то подобие труда, которое ты делаешь в банках, министерствах, университетах, академиях; мы хотим, так же как и ты, под видом разделения труда, пользоваться трудами других и жить, удовлетворяя одной похоти. Они говорят это и на деле показывают, что они никак не хуже, еще лучше мужчин умеют делать это подобие труда.

Так называемый женский вопрос возник и мог возникнуть только среди мужчин, отступивших от закона настоящего труда. Стоит только вернуться к нему, и вопроса этого быть не может. Женщина, имея свой особенный, неизбежный труд, никогда не потребует права участия в труде мужчины - в рудниках, на пашне. Она могла потребовать участия только в мнимом труде мужчин богатого класса

Подводя итог, это весьма интересное сочинение и даже все то, что кажется абсурдным на первый взгляд, интересно обдумать, пытаясь понять, что именно хотел Толстой сказать и в чем с ним можно согласиться, а что указывает на устарелость его взглядов. Например, мысль о том, что наука бесполезна, так как обслуживает класс богачей, является «служанкой элиты», а не независимым экспертом. А восприятие медиков и учителей очень похоже на мнение художника из "Дома с мезонином" Чехова, но ведь множество читателей его поддерживают, значит, и в мыслях Толстого можно найти истину. Роднит художника и графа Толстого еще и то, что оба выглядят утопистами, верящими в возможность «сразу подняться к высокому идеалу, не строя лестницу».

Но при этом первая часть книги весьма увлекательна и симпатична, а уж описание нищих и проституток стоит отдельных похвал, причем эти мотивы потом можно встретить в «Воскресенье», так что чтение данной книги точно не назовешь бесполезным, поэтому рекомендую.

Если бы я вдумался тогда в жизнь этого мальчика и в свою, я бы понял, что мальчик испорчен тем, что он узнал возможность веселой жизни без труда, что он отвык работать. И я, чтобы облагодетельствовать и исправить его, взял его в свой дом, где он видел что же? Моих детей и старше его, и моложе, и ровесников, которые никогда ничего для себя не только не работали, но всеми средствами доставляли работу другим: пачкали, портили все вокруг себя, объедались жирным, вкусным и сладким, били посуду, проливали и бросали собакам такую пищу, которая для этого мальчика представлялась лакомством. Если я из вертепа взял его и привел в хорошее место, то он и должен был усвоить те взгляды, которые существуют на жизнь в хорошем месте; и по этим взглядам он понял, что в хорошем месте надо так жить, чтобы ничего не работать, а есть, пить сладко и жить весело. Правда, он не знал того, что дети мои несут тяжелые труды для изучения исключений латинской и греческой грамматики, и не мог бы понять цели этих трудов

Я мог бы понять, как нелепо было мне, воспитывающему своих детей в полнейшей праздности и роскоши, исправлять других людей и их детей, погибающих от праздности в называемом мною вертепом Ржановом доме, где, однако, три четверти людей работают для себя и для других. Но я ничего не понимал этого.

Со стороны же содействия, мне благотворителей произошло очень для меня странное и неожиданное. Изо всех тех лиц, которые обещали мне денежное содействие и даже определяли число рублей, ни один не передал мне для раздачи бедным ни одного рубля. По тем обещаниям, которые мне были даны, я мог рассчитывать тысячи на три рублей, и из всех этих людей ни один не вспомнил прежних разговоров и не дал мне ни одной копейки. Дали только студенты те деньги, которые причитались им за работу по переписи, кажется, 12 рублей.

Большинство несчастных, которых я увидал, были несчастные только потому, что они потеряли способность, охоту и привычку зарабатывать свой хлеб, т. е. их несчастие было в том, что они были такие же, как и я.

Мы все привыкли думать, что нравственное учение есть самая пошлая и скучная вещь, в которой не может быть ничего нового и интересного; а между тем вся жизнь человеческая, со всеми столь сложными и разнообразными, кажущимися независимыми от нравственности деятельностями, - и государственная, и научная, и художественная, и торговая - не имеет другой цели, как большее и большее уяснение, утверждение, упрощение и общедоступность нравственной истины.

И вот, вникнув в свойства городской бедности, которой я не мог помочь, я увидал, что причина ее первая та, что я отбираю необходимое у деревенских жителей и привожу все это в город. Вторая же причина та, что здесь, в городе, пользуясь тем, что я собрал в деревне, я своею безумною роскошью соблазняю и развращаю тех деревенских жителей, которые приходят сюда за мной, чтоб как-нибудь вернуть то, что у них отобрано в деревне.

хотя только то, что я сейчас, не жалея их, дал 5 рублей только потому, что мне так вздумалось; ведь он знает, что если я даю так рубли, то это только потому, что я набрал их так много, что у меня их много лишних, которые я не только никому не давал, но которые я легко отбирал от других. Что же он может видеть во мне другого, как не одного из тех людей, которые завладели тем, что должно бы принадлежать ему? И какое другое чувство он может иметь ко мне, как не желание выворотить у меня как можно больше этих отобранных у него и у других рублей? Я хочу сблизиться с ним и жалуюсь, что он не откровенен; да ведь я боюсь сесть к нему на кровать, чтобы не набраться вшей, не заразиться, и боюсь пустить его к себе в комнату, а он, голый, приходя ко мне, ждет, еще хорошо, что в передней, а то и в сенях. И я говорю что он виноват в том, что я не могу сблизиться с ним, что он не откровенен.

И я проще взглянул на нашу жизнь и увидал, что сближение с бедными не случайно трудно нам, но что умышленно мы устраиваем свою жизнь так, чтобы это сближение было трудно.
Мало того, со стороны посмотрев на нашу жизнь, на жизнь богатых, я увидал, что все то, что считается благом в этой жизни, состоит в том или, по крайней мере, неразрывно связано с тем, чтобы как можно дальше отделить себя от бедных. В самом деле, все стремления нашей богатой жизни, начиная с пищи, одежды, жилья, нашей чистоты и до нашего образования, - все имеет главною целью отличение себя от бедных. И на это-то отличение, отделение себя непроходимыми стенами от бедных тратится, мало сказать, 0,9 нашего богатства.

Если же я неделями, месяцами, годами следил за бедным, и помогал ему, и высказывал ему свои взгляды, и сближался с ним, то отношения с ним становились мукой, и я видел, что бедный презирает меня. И я чувствовал, что он прав.

Если человек просит у вас огня, надо зажечь ему спичку, если есть. Если человек просит 3 или 20 копеек или даже несколько рублей, надо дать их, если есть. Это дело учтивости, а но благотворительности.

самом деле, чего я хочу? Я хочу сделать добро другим, хочу сделать так, чтобы люди не были холодны и голодны, чтобы люди могли жить так, как это свойственно людям

Я сделал следующий простой вывод: что для того, чтобы не производить разврата и страданий людей, я должен как можно меньше пользоваться работой других и как можно больше самому работать.

Довольно было взглянуть на нее. Довольно было взглянуть на девочку. Она занимается этим третий год, но всякий, увидав ее за этим занятием, скажет, что это сильный организм, который уже начал разрушаться. Знакомый мой, добрый и либеральный человек, нанял этих женщин набивать папироски за 2 рубля 50 копеек за тысячу. У него есть деньги, и он дает их за работу. Что ж тут дурного? Знакомый мой встает часов в 12. Вечер, от шести до двух, проводит за картами или фортепиано, питается вкусным и сладким; все работы на него делают другие.

Что ж тут дурного? Люди, покупающие и нанимающие, и без меня будут заставлять других делать бархат и конфекты и покупать их, и без меня будут нанимать делать папироски и мыть рубашки. Так отчего же мне лишать себя бархата, и конфект, и папирос, и чистых рубашек, если это уж раз заведено? Я часто, почти всегда, слышу это рассуждение. Рассуждение это - то самое, которое сделает обезумевшая толпа, разрушая что-нибудь. Это то самое рассуждение, которым руководятся собаки, когда одна из них бросилась и повалила другую, а остальные набрасываются и разрывают ее в куски. Уж начали, попортили, так отчего же и мне не попользоваться? Ну, что же будет, если я буду носить грязную рубашку и делать сам себе папироски? Разве кому-нибудь будет легче? - спрашивают люди, которым хочется оправдать себя. Если бы мы не были так далеки от истины, то на такой вопрос совестно было бы отвечать; но мы так запутались, что вопрос этот кажется нам очень естественным и потому, хоть и совестно, но надо ответить на него.

Прежде всего на вопрос, что делать, я ответил себе: не лгать ни пред людьми, ни пред собою, не бояться истины, куда бы она ни привела меня.
Мы все знаем, что значит лгать перед людьми, но лжи перед самими собой мы не боимся; а между тем самая худшая, прямая, обманная ложь перед людьми ничто по своим последствиям в сравнении с той ложью перед самим собой, на которой мы строим свою жизнь.

Не лгать в этом смысле значит не бояться правды, не придумывать и не принимать придуманных людьми изворотов для того, чтобы скрыть от себя вывод разума и совести; не бояться разойтись со всеми окружающими и остаться одному с разумом и совестью; не бояться того положения, к которому приведет правда, твердо веруя, что то положение, к которому ведет правда и совесть, как бы страшно оно ни было, не может быть хуже того, которое построено на лжи

Ну что, открываю прием стеклотары, а также ссаных тапок, тухлых яиц, гнилых помидоров, и чем еще забрасывают людей за отрицательные оценки великого.

На самом деле практически до самого конца мне роман нравился. Интересно было узнать, как была устроена судебная система в конце 19 века, как обращались с заключенными, что творилось в тюрьмах. Интересно наблюдать за нравственным перерождением Нехлюдова, его внутренними спорами, за тем, как он принимает то или иное решение.

Но. Во-первых, мне кажется, если автор хочет написать философский труд – стоит так и сделать, а не маскировать его под роман. Если же начал писать роман, было бы здорово и закончить его как роман – кульминация, развязка, все дела. За роман, наверное, возьмется больше читателей, но кто изначально не хотел читать философские размышления, только поначалу прикрытые сюжетом, тот, скорее всего, их и не воспримет.

Во-вторых, мне очень не хватало глубины, прорисовки героев. Странно, конечно, говорить такое о романе Л.Н. Толстого, казалось бы, уже где-где, а в русской классике этого добра должно быть с избытком. А вот нет – тот же Нехлюдов сначала из восторженного юноши превращается в развратного представителя тогдашней золотой молодежи, а потом обратно перевоплощается в нравственного человека, нуждающегося в постоянной работе над собой – и все это происходит по щелчку пальцев. Раз – и плохой, раз – и снова хороший, потому что такой сценарий требуется, чтобы изложить мировоззрение Толстого. Что до Масловой, она к концу романа вообще становится никакой. Кукла, которая краснеет и хмурится. Очень чувствуется, что она к развязке стала уже отработанным материалом, ненужным автору.

В-третьих, проблемы, поднятые Толстым, показаны однобоко. Ок, крайне несправедливо, что осужденные по ошибке люди мучаются и умирают в тюрьмах и на каторге – с этим сложно спорить. Точно так же можно сочувствовать тем, кто сидит за свои убеждения, которые сами по себе никому не мешают, за веру и тому подобное. Сложно не посочувствовать молодому мальчику, который украл какую-то никому не нужную рухлядь, потому что не мог себя прокормить и соблазнился зеленым змием, наползающим со всех сторон. И глядя на таких людей, удобно рассуждать о всепрощении, о том, как одни люди могут мучить других и как это ужасно. Ну а что делать с настоящими преступниками, с теми, кто преступил главную заповедь «не убий» и намерен преступить ее еще не раз и не два? А они есть. И когда думаешь о них, все эти «подставь другую щеку и прощай семь раз по семьдесят» как-то не убеждают.

Ну и в-четвертых, меня просто выморозил подход к материнству и детям. Вот эта история, что ненужных детей матери даже не убивают в порыве отчаяния и в приступе сумасшествия, а целенаправленно и планомерно не кормят ребенка, пока он с голоду не умрет. Все это время ребенок лежит в избе и орет благим матом, а только что родившей женщине абсолютно пофиг, больше того, она через год нового родит и сделает то же самое. Главное, что ребенка вовремя крестили, остальное – суета сует. И это не какая-то конкретная женщина с нарушениями психики, это тенденция, чуть ли не норма. Серьезно?! Да и та же замечательная добрая девушка Маслова, родив ребенка, кладет на него болт, потому что отец ребенка ее разлюбил. И это рассказано так, мимоходом, дело житейское. По-моему, если уж действительно подобная массовая проблема существовала, это от нее в первую очередь должны волосы дыбом вставать, а не от того, что у уголовников в камере плохо пахнет.

Ну что, открываю прием стеклотары, а также ссаных тапок, тухлых яиц, гнилых помидоров, и чем еще забрасывают людей за отрицательные оценки великого.

На самом деле практически до самого конца мне роман нравился. Интересно было узнать, как была устроена судебная система в конце 19 века, как обращались с заключенными, что творилось в тюрьмах. Интересно наблюдать за нравственным перерождением Нехлюдова, его внутренними спорами, за тем, как он принимает то или иное решение.

Но. Во-первых, мне кажется, если автор хочет написать философский труд – стоит так и сделать, а не маскировать его под роман. Если же начал писать роман, было бы здорово и закончить его как роман – кульминация, развязка, все дела. За роман, наверное, возьмется больше читателей, но кто изначально не хотел читать философские размышления, только поначалу прикрытые сюжетом, тот, скорее всего, их и не воспримет.

Во-вторых, мне очень не хватало глубины, прорисовки героев. Странно, конечно, говорить такое о романе Л.Н. Толстого, казалось бы, уже где-где, а в русской классике этого добра должно быть с избытком. А вот нет – тот же Нехлюдов сначала из восторженного юноши превращается в развратного представителя тогдашней золотой молодежи, а потом обратно перевоплощается в нравственного человека, нуждающегося в постоянной работе над собой – и все это происходит по щелчку пальцев. Раз – и плохой, раз – и снова хороший, потому что такой сценарий требуется, чтобы изложить мировоззрение Толстого. Что до Масловой, она к концу романа вообще становится никакой. Кукла, которая краснеет и хмурится. Очень чувствуется, что она к развязке стала уже отработанным материалом, ненужным автору.

В-третьих, проблемы, поднятые Толстым, показаны однобоко. Ок, крайне несправедливо, что осужденные по ошибке люди мучаются и умирают в тюрьмах и на каторге – с этим сложно спорить. Точно так же можно сочувствовать тем, кто сидит за свои убеждения, которые сами по себе никому не мешают, за веру и тому подобное. Сложно не посочувствовать молодому мальчику, который украл какую-то никому не нужную рухлядь, потому что не мог себя прокормить и соблазнился зеленым змием, наползающим со всех сторон. И глядя на таких людей, удобно рассуждать о всепрощении, о том, как одни люди могут мучить других и как это ужасно. Ну а что делать с настоящими преступниками, с теми, кто преступил главную заповедь «не убий» и намерен преступить ее еще не раз и не два? А они есть. И когда думаешь о них, все эти «подставь другую щеку и прощай семь раз по семьдесят» как-то не убеждают.

Ну и в-четвертых, меня просто выморозил подход к материнству и детям. Вот эта история, что ненужных детей матери даже не убивают в порыве отчаяния и в приступе сумасшествия, а целенаправленно и планомерно не кормят ребенка, пока он с голоду не умрет. Все это время ребенок лежит в избе и орет благим матом, а только что родившей женщине абсолютно пофиг, больше того, она через год нового родит и сделает то же самое. Главное, что ребенка вовремя крестили, остальное – суета сует. И это не какая-то конкретная женщина с нарушениями психики, это тенденция, чуть ли не норма. Серьезно?! Да и та же замечательная добрая девушка Маслова, родив ребенка, кладет на него болт, потому что отец ребенка ее разлюбил. И это рассказано так, мимоходом, дело житейское. По-моему, если уж действительно подобная массовая проблема существовала, это от нее в первую очередь должны волосы дыбом вставать, а не от того, что у уголовников в камере плохо пахнет.

Книга для детей и их родителей. Можно читать совместно.

Книга делится на три раздела: басни, сказки и рассказы. Басни совсем маленькие: пара абзацев. Остальные произведения побольше.

Текст очень простой. Вывод о ситуации, произошедшей в басне или сказке, обычно в самом конце.

Например:

"Пришла мышь в гости к лягушке. Лягушка встретила мышь на берегу и стала её звать к себе в хоромы под воду. Мышь полезла, да воды хлебнула и насилу жива вон вылезла. – Никогда, – сказала она, – к чужим людям в гости ходить не буду."

"Лев и медведь добыли мяса и стали за него драться. Медведь не хотел уступить, и лев не уступал. Они так долго бились, что ослабели оба и легли. Лиса увидала промеж их мясо, подхватила его и убежала."

"У одного хозяина курица несла золотые яйца. Ему захотелось сразу побольше золота, и он убил курицу (он думал, что внутри её большой ком золота); а она была такая же, как и все курицы."

°°°

Итого: хороший сборник для детского чтения на каждый день.

Трилогия Льва Николаевича Толстого «Детство. Отрочество. Юность.» — большое автобиографическое произведение, которое выходило по частям в журнале «Современник» в 50-е годы XIX века. Главный герой здесь - Николенька Иртенев, который также, как и сам писатель, является отпрыском аристократической русской семьи.
Когда я первый раз начала читать это произведение ещё в школе, сначала, помню, было интересно, но потом как-то стало... слишком понятно, что ли, и я сейчас не помню, до какого места дочитала тогда.
Зато сейчас недавно вот перечитала-пробежалась по всем трем частям (помните про родительскую библиотеку), и... не сказать, что сильно впечатлилась.
Хотя я и увидела конечно в книге некоторые места, про которые или забыла, или не обращала внимания в те, школьные годы, но какого-то прям великого озарения не произошло. А потом ещё вспомнила, как сам Толстой - то ли в своих письмах, то ли в каких-то его автобиографических записях, говорил о том, как мучительно и надоедливо ему было писать эти три вещи. И как-то всё понятнее словно стало... Но «четверку» всё равно поставила, классик же, как-никак.