Глава 12

За мутно-серым окном проплывали поникшие, потерявшие почти всё своё одеяние, деревья. «Берёз изглоданные кости» неожиданно ворвалось в мысли. Лёша вздрогнул. Есенин. Всё из-за мамы с её стихами. Всплывают в голове в самые неподходящие моменты жизни.

Что он здесь делает? Куда едет? Зачем? Ну, со вторым понятно: в Москву едет, в музей. А вот зачем, вопрос сложный. Мог бы сейчас снова пойти в тот двор. Кто знает, может быть, девушка с золотыми волосами там. На прошлой неделе её не было, а сегодня могла прийти. Сейчас, в этот самый момент. Лёша вздохнул.

– Ещё немного осталось! – с энтузиазмом воскликнула сидящая рядом Ню и так близко прижалась к Лёше, что белобрысая Юлька Савченко противно захихикала «любовь-морковь».

В прошлое воскресенье, когда вернувшийся со стадиона Лёша открыл дверь, чтобы отправиться на автовокзал узнать расписание автобусов, а заодно пройти через тот самый двор, он чуть не убил этой самой дверью притаившуюся за ней Ню.

– Я поеду в музей, – вместо приветствия заявила она, потирая ушибленное плечо.

– Поздравляю! – Лёша поморщился. Он-то тут при чём?

– Поедешь со мной?

– Подожди! – он опешил. – Ты же с классом поедешь?

– Ну, да! – протянула Ню.

– Вот и езжай! Я тебе зачем?

– Не хочу одна!

Так спокойно. Досчитать до пяти. Медленно. Потом выдохнуть.

– Ты. С классом. Поедешь. Не одна.

– Они придурки! – Ню почти плакала. – Это всё равно что одна.

– Не поеду! – Лёша решил проявить настойчивость. Закрыл дверь и побежал вниз по ступенькам.

За спиной раздался всхлип, тонкий как плач ребёнка или писк котёнка. Лёша обернулся. Ню стояла, отвернувшись к стене и ковыряла краску.

– Перестань! – закричал Лёша. – У своей двери наковыривай!

– Иди-иди! – она повернула к нему обиженное лицо. – Я сама как-нибудь разберусь.

Лёша молча выругался. Ему ужасно не хотелось никуда ехать, но в то же время он не выносил, когда кто-то страдал, особенно женщина. Даже если она маленькая, худая и нервная.

– Ладно, не плачь! – он уже смирился со своей судьбой. – Поеду!

Ничего. Один день как-нибудь перетерпит.

Лично для себя смысла в музеях Лёша не видел. Одно дело картины или статуи. Разок глянуть можно, восхититься талантом да и пойти себе дальше. Только не стоять, как любят некоторые, по десять минут, разглядывая детали. Чего там разглядывать?

Есть ещё залы со всякими черепками, украшениями и всем тем, что отыскали в земле упорные археологи. Они только для особо увлечённых, таких как Борька Козловский. Сидел позавчера на уроке, под столом книжку читал «Мундирные пуговицы времён Александра Второго». С увлечением читал, а в книжке страниц пятьсот, не меньше. Неужели всё про пуговицы?

В некоторых музеях ещё и иконы имеются. Вот чего Лёша совсем не понимал. Эстетической красоты он в них не видел, но вполне мог принять их красоту духовную. Для кого-то, не для него. Потому и висеть они должны в соответствующих местах, церквях и монастырях. Там им место, среди верующих, а не рядом с атеистическим Лёшей и толпой иностранных туристов, для которых иконы всего лишь местный колорит наряду с балалайкой и матрёшкой.

К счастью Ню, не отходившая от Лёши ни на шаг, оказалась не склонна выслушивать лекцию экскурсовода и следовать за ним определённым маршрутом. Она потянула Лёшу за собой со словами:

– Пойдём, кое с кем тебя познакомлю!

Лёша насторожился. Какие у неё тут знакомые? Ещё больше он напрягся при входе в египетский зал, в прохладном полумраке которого бродил старичок с бородой-клинышком, а в углу на стуле дремала его ровесница в форменном пиджаке, призванная сохранять порядок

Ню подвела Лёшу к низкой застеклённой витрине.

– Вот она. Моя принцесса.

Ню наклонилась:

– Здравствуйте, ваше высочество.

Лёша наклонился тоже, встретился взглядом с широко открытыми глазами мумии, и окончательно убедился в том, что Ню чокнутая.

– Настоящие! – восхищённо выдохнула она. – Видишь, как сохранились?

– Муляж! – отмахнулся Лёша.

– Да нет, смотри, настоящие. На радужке пятнышки…

Он пригляделся. И правда чудно. Стекло, наверное.

– Мне её жалко, – вздохнула Ню. – Лежит одна, а все на неё смотрят. Я бы так не хотела.

– Она здесь не лежит, – возразил Лёша. – Она умерла. Это тело. Просто тело.

– Вот так лежать одной, и никто не пожалеет, только таращатся, – Ню будто его не слышала. – Я бы так не хотела. Пусть меня в крематории сожгут, а прах развеют.

Разговор принимал неприятный поворот. Лёша отошёл к витрине с украшениями от греха подальше. Он стоял и рассматривал древние кольца и цепочки, а сзади слышалось негромкое бормотание – Ню разговаривала со своей принцессой.

Потом она повела его в зал голландской живописи и «познакомила» с маленькой, весьма упитанной девочкой. Та была изображена на картине Сваненбурга (Лёша впервые слышал про такого). В одной руке она держала пару вишен, в другой куклу. Внизу на задних лапах стояла собачка, видимо тоже хотела вишен. Девочка выглядела не весёлой, а сосредоточенной и немного грустной. Словно и ягоды ей не в радость и собака надоела, и кукла наскучила.

– Бедная! – сказала Ню. – Тяжело наверное в таком длинном платье с таким-то воротником да ещё и в чепчике. Поиграть нормально не поиграешь.

Сама она была одета в короткую клетчатую юбку, шерстяные гольфы и огромный не по размеру вязаный свитер. Смотрелось нелепо, но должно быть удобно.

– Ладно, пошли отсюда! – не выдержал Лёша. – Или у тебя есть ещё знакомые?

Знакомые были, но менее любимые, и навещать их сегодня, к счастью, не требовалось.

С другими, уже своими собственными знакомыми, Лёша предпочёл бы и вовсе не встречаться. Особенно в этот день и при подобных обстоятельствах. Но он же «замечательный»! Вечно видит то, что не следует. Что ему стоило, ожидая когда загорится зелёный, смотреть вперёд или хотя бы на изнывающую от тоски Ню, а не осматривать окрестности. Чего вокруг интересного? Дома как дома.

Тогда, быть может, он не заметил бы парня в ярко-жёлтой куртке, выскочившего из кафе и энергичной походкой зашагавшего к метро. Не повернул бы головы, из интереса взглянув на заведение, в котором тот был и не заметил бы за стеклом маму, сидящую за столиком и внимательно слушающую Шумакова. Лёша потряс головой, но ни Шумаков, ни мама никуда не делись. Мало того мужчина наклонился над столом, приблизил лицо к спутнице и… в этот момент Ню со всей дури дёрнула Лёшу за руку, чуть из плеча не выдернула, и с криком «Переходим!» потащила его через дорогу.

Глава 13

Всё случилось из-за той девчонки. Откуда она только взялась такая? Подошла к самому забору, уставилась своими чёрными глазищами на склонившегося над крыльцом Витю (вторая ступенька в очередной раз сгнила, будь она неладна!), заулыбалась.

Витя разогнулся, окинул недовольным взглядом. Ничего девчонка! Худенькая, в обтягивающих чёрных джинсах и кургузой красной курточке. На ногах, не по погоде, босоножки из трёх узких полосок. Куда ей в таких по деревне шастать? Ещё и осенью. Завязнет в грязи. Хорошо сейчас сухо, а если дождь пойдёт? Дурочка, что скажешь. И улыбка у неё странная. Ну, кто станет минут пять просто так улыбаться?

– Ты здесь живёшь? – спросила девчонка.

– Нет, просто мимо проходил, – Витя терпеть не мог дурацких вопросов.

Девчонка не обиделась. Только улыбка стала ещё шире.

– Ты забавный, – сказала она. – Я вот там живу. У бабушки.

И неопределённо махнула рукой в сторону леса. Её звали Лида.

– По-стариковски, – невежливо буркнул Витька. – Бабку мою так зовут.

Лида расхохоталась, а отсмеявшись спросила:

– А животные у вас есть? Ну, там куры, коровы…

– Козы, – Витя и сам не заметил, как подошёл ближе и очень эмоционально начал рассказывать о бабушкином хозяйстве. Он изображал в красках драчуна петуха, глупых кур, меланхоличных коз. Когда тем почти не осталось, он вдруг взял да и рассказал новой знакомой о том, как отрубил курице голову, а та вырвалась и побежала как есть без головы. Ему это показалось очень забавным.

Лида замерла, улыбка сошла с её лица.

– Ты что, правда кур убиваешь?

– Ага, – радостно подтвердил Витя. – И поросёнка раз зарезал!

– Какая же ты сволочь! – Лида спрятала лицо в ладонях. – Они же тоже живые. Они же жить хотят!

Витя разозлился:

– Можно подумать, ты мяса не ешь! Не ешь? Да?

– Ем. Просто это не то…

– Чистоплюйка! – не унимался Витя. – Зверьков ей жалко! Сама жрёт за обе щёки! И сандалетки вон кожаные!

Лида истерично хихикнула:

– Гад! Сволочь! Живодёр! И вообще… вообще… нет такого слова «сандалетки»!

Она повернулась и побежала прочь. Метров через пятьдесят остановилась и закричала:

– Ничего они не кожаные!

Витя плюнул и повернул уже было к дому, как заметил бежавшего по другой стороне улицы Мишку Горбача. Мишка резво нёсся к сараям, из кармана торчало бутылочное горлышко. Забыв про крыльцо, Витя рванул следом. В голове стучало дурацкое слово «сандалетки».

Это от мамы и от бабушки тоже. Передалось по цепочке. Витя, конечно, выучился по-правильному говорить, а вот у мамы в речи постоянно «звОнит», «пОняла», «ложит», «кухонный», «морква» да «свикла». Отчим бесится. Говорит, что она его позорит. Он-то себя городским считает, образованным. Ну, да высокообразованный охранник на проходной. Понятно, что в городе кроме завода и пойти некуда и все профессии важны, но гонору у отчима сверх меры для своего положения.

Витя думал, что мама оттого так мало говорит, потому что не может запомнить, как правильно. Сидела один раз в комнате и сосредоточенно какую-то книжку изучала. Читала старательно по слогам, учила. Витя увидел, что это школьный словарь и сразу взбесился. Нашло на него то чёрное, чего он всегда боялся. Выплеснулось яростью. Он выхватил из её рук книжку и порвал на две части. Потому что не мог видеть, как она себя ломает. Ладно бы сама решила речь исправить, так ведь отчим настоял. Какое у него право командовать? Мама тогда в слёзы, а Вите от отчима досталось так, что он неделю сидеть не мог.

«Сандалетки» в голове слегка притихли, когда Витя распахнул дверь сарая и увидел Горбача сидящего в круге деревенских пацанов. Их было пятеро. Все изрядно навеселе. По кругу плыла длинношеея бутылка с мутной жидкостью.

– Угостите? – прохрипел Витя, испугавшись собственного голоса. На душе было так погано, что выть хочется.

Горбач заржал и протянул бутылку:

– Давай, плюгавый, покажи класс!

Витя не обратил внимания на плюгавого. Только стиснул пальцами нагретое горлышко, сделал глубокий вдох и глотнул. Горло и лёгкие словно огнём опалило. Он закашлялся. Вокруг начали смеяться.

– Придурки! – засипел Витя и почему-то тоже начал смеяться.

Они сидели наверное уже полчаса, Витя потерял счёт времени, когда Горбач завёл разговор о брате. Витю совсем развезло, лица вокруг расплылись и ужасно хотелось спать. Он плохо понял, что именно сказал Горбач про брата. Вроде бы тот пострадал от одного урода. Машиной что ли тот его переехал. Стал инвалидом, а урод этот потом умер, так что отомстить гаду не получится.

– А он где похоронен? – внезапно спросил Губа, прервав стенания друга. – На нашем?

И тут кому-то, попробуй вспомни кому, пришла в голову идея идти и мстить могиле урода. Витя тоже пошёл, не совсем понимая зачем.

Первым начал Горбач. Свернул калитку и пройдя прямо по могиле плюнул в фотографию на памятнике.

– Улыбается, урод! – выкрикнул он и со злостью ударил ногой по изображению. Сила тяжести потянула его вниз, но и памятник не устоял, покосился. Губа заорал: «Вперёд!», и вся шайка ломанулась за ним, едва не затоптав Горбача. Общими усилиями повалили на землю памятник, повыдёргивали из земли цветы, вырвали и выбросили в кусты деревянный крест.

Потом произошло то, что всегда происходит в пьяной глупой неуправляемой толпе. Неутихшая ярость обрушилась на соседние могилы, и Витя, сам не понимая как, уже повалил хлипкую серую плиту, опомнившись лишь тогда, когда обнаружил под своей ногой улыбающееся лицо бабушки. Конечно это была не она, а кто-то очень похожий. Быть может, сестра или другая родственница, но Витю она остановила. Он словно протрезвел, и на душе сделалось ужасно гадко.

Спотыкаясь, он выбрался на дорогу, прислонился к сосне. Мир вокруг крутился как на карусели. Его вырвало, и сразу стало легче. Шатаясь, Витя побрёл домой. Но не успел он сделать и пары шагов, как заметил в придорожной канаве велосипед с погнутым колесом, а рядом Лиду.

– Навернулась? – позлорадствовал он.

– Иди отсюда, убийца! – она тщетно пыталась выбраться.

– В канавах гадюк полно, – ехидно заметил Витя.

Лида завизжала, а он, воспользовавшись её испугом, сначала схватил её за талию и поставил на дорогу, потом выволок туда же покорёженный велосипед.

– Хоть бы спасибо сказала, – бормотал он, идя домой. Его снова начало мутить.

Весь вечер бабушка, причитая, ходила вокруг него кругами. Пыталась понять, чего такого несвежего съел внук, что его так выворачивает. А на утро пришёл участковый, а с ним ещё какие-то люди.

«Лидка заложила», – решил Витя. Остальных не выдал, молчал как партизан, хотя в душе не давала покоя совесть – неправильно это с мёртвыми воевать, какими бы они не были при жизни. Ответить-то они всё равно не могут.