Глава 10

У отчима всё всегда решалось в последний момент. Обдумывал-то он свои действия скорее всего раньше, а вот до остальных доносил перед самым их выполнением и плевать, что у кого-то могли быть собственные планы. Особенно плевать было на Витю.

– Эй, таракан! – позвал он в пятницу утром, мстительно дождавшись, пока пасынок до конца утрамбует любимый рюкзак. – Слышь! Ты вещи не бери, сегодня не поедешь никуда. После школы – сразу домой! Я отгул взял, обои клеить будем. Надо мебель отодвигать.

Витя выругался про себя. Во-первых, он терпеть не мог позорной клички, которой наградил его отчим. Во-вторых, подумалось, что пятницей дело не ограничится, и они ещё надвигаются и наклеются на все выходные, а бабушка станет сидеть и ждать внука. Пирогов напечёт, а он и не приедет. Расстроится старушка. Жалко, что мобильным пользоваться так и не научилась, а стационарного телефона у неё отродясь не было.

Витя вздохнул. Отчим понял вздох превратно:

– Что, таракан, неохота? Конечно лучше пузом кверху лежать, пока тебя бабушка охаживает!

Чтоб он понимал! Это ведь Витя заботился! Чинил покосившийся забор, латал прохудившуюся крышу, выгребал уличный туалет и полностью занимался огородом. Деревенский дом – не квартира. Там поклейкой обоев не отделаешься. Бабушка только есть готовила и пирогов пекла целую гору. Ну, это ей только в радость.

Витя подумал про пропавшую выпечку и так ему грустно стало, просто невмоготу. Получится, что бабушка зря обрадуется и наготовит, а он очень хорошо знал, что значит долго ждать того, что в конце-концов не случится. Потом перед глазами появились наличники, которые он хотел покрасить в белый цвет. Даже баночку краски прикупил. Сегодня не поедет, глядишь, зарядят через неделю дожди. Какая уж там покраска. Витя не сдержался, почти вслух выругался.

Отчим прищурился, взглянул пристально и добавил:

– Сегодня всё сделаем, покатишься завтра с утра в свою деревню. Понял?

«Ну да, конечно! – подумал Витя. – Он ведь из вредности не отпустит».

Ведь и правда лучше бы не отпускал. Тогда не узнал бы Витя ничего о своём прошлом и жил бы согреваемый мыслью о героически погибшем отце.

Дело в том, что была у Вити тётя Лена, сестра отца. Жили они в одном городе и сотни раз встречались на улице. С её дочкой Таней Витя и вовсе учился в одной школе. Встречаться они встречались, а друг друга не узнавали. Витя вообще не знал, что у него есть родственники кроме мамы и бабушки, а тётя Лена понятия не имела как выглядит выросший племянник да и общаться с ним и его мамой ей совсем не хотелось.

Так получилось, что в ту субботу, когда Витя ни при каких обстоятельствах не должен был остаться в городе, у тёти Лены был день рождения, да не простой, а юбилей. По этому поводу она собирала гостей, и приехали даже те, кого она годами не видела. Приехал и высокий мужчина лет сорока. Он шёл через вокзальную площадь с букетом цветов в руке, когда в него со всего маху влетел лопоухий подросток с радостно-пронзительным криком: «Батя!»

Если бы Витю попросили назвать самый радостный момент своей жизни, то он непременно вспомнил бы про те несколько секунд между узнаванием своего якобы погибшего отца и горьким пониманием того, что тот не желает иметь с ним ничего общего.

Отец был легко узнаваем. Тот же взгляд что на старом фото, только усы исчезли, поредели волосы, наметилось небольшое брюшко. Позднее Вите станет стыдно. Как мог он, четырнадцатилетний пацан, представить, что его отец инсценировал свою смерть, потому что выполнял задание государственной важности и теперь, когда секретность снята, поспешил наконец к любимой жене и сыну, даже цветы прихватил.

Жизнь оказалась банальней и грустней выдумки. Мужчина мягко отцепил от себя Витю, вгляделся в его лицо и, скривившись то ли от боли, то ли от досады, произнёс:

– Ну, ты что в самом деле?

Из этих его слов было совершенно непонятно, как относится он к нежданной встрече. Ясно одно – радости в них не слышалось. Витя застыл.

– Витя? Да? – произнёс отец, как будто у него в городе жила целая рота сыновей. – Видишь ли, в чём дело…

– Ты не погиб? Да? – стоило остановиться и промолчать, но Витю понесло. – К нам с мамой вернулся?

Отец потёр переносицу:

– Ты же взрослый мужик… да… а глупости какие-то… погиб, скажешь тоже. Впрочем, она тебе ничего не говорила?

– Чего не говорила? – у Вити пересохло во рту.

Отец вздохнул:

– Ладно, давай по-взрослому. Без мамочек всяких. Сказать не могла… в общем, слушай. Твоя мама меня очень сильно обидела. То есть не обидела, я думал, что обидела… фу, сложно-то как…

Витя ощутил досаду. Взрослый мужик, военный, а мнётся как стыдливая девчонка.

– Ладно, давай откровенно, – отец присел на лавку, отложил букет и запустил ладони в поредевшую шевелюру. Ухватился за остатки волос и таким нехитрым способом придал себе решительности.

– В общем, я решил, что она мне изменила, – выпалил он на одном дыхании. – Потом выяснилось, что нет, но я уже не хотел возвращаться.

– Другую нашёл? – со знанием дела спросил Витя.

– Да, нет, – отец принялся теребить манжет куртки. – Просто ты знаешь, я такую свободу ощутил, как будто из многолетнего плена вышел. Понимаешь?

– Не понимаю.

– Как не понимаешь? Взрослый уже. Просто твоя мать, она такая, такая… только не обижайся, мямля. У неё и мнения своего нет. Ходит только в рот заглядывает. Как у Райкина, впрочем ты не знаешь… она тебя с открытым ртом слушает и во всём соглашается. Не обижайся только.

«Сам-то кто! Сидишь, мнёшься!» – подумал Витя. Его начала накрывать злость. Не из-за того ли, что отчасти отец был прав. Мама своего мнения никогда не имела. Вон как на отчима смотрит! Что скажет, то и сделает! Витю самого частенько бесила мамина беспомощность. Один раз он даже накричал на неё в порыве гнева, а она заплакала. Тогда Витя грохнул об пол чайник. Мамины слёзы раздражали его больше беспомощности. Потом стало стыдно. Ему всегда бывало стыдно за свои приступы агрессии. Он выскочил из квартиры и, сидя во дворе, смотрел на окна и думал о том, как она плачет. Но подняться и успокоить не мог, просто не умел.

– Хорошо, – с трудом сдерживаясь, сказал Витя. – С этим ясно. А как же я?

– А что ты? – отец искренне удивился.

– Её ты бросил, а я? Любил и разлюбил?

– Вить, но всё ж не так…

– Как? – Витя не отступал.

– Она не позволяла.

– Она же мямля! – засмеялся Витя. – Как она могла запретить?

Отец беспомощно развёл руками. Ответа у него не было. Тут на Витю накатило.

– Сволочь! – прошипел он. – Катись отсюда!

– Ты чего? – отец поднялся, схватил букет. – Чокнутый!

– Катись! – ещё громче заорал Витя. – Катись, пока не вмазал!

– Точно псих, – отец зашагал прочь.

– И запомни, – неслось ему в спину. – Ты мне никто! Мой отец был героем и погиб, выполняя задание! Другого у меня нет и не будет!

Мужчина прибавил шагу, а Витя вывалил содержимое рюкзака на лавку и принялся отрывать от него заплатки. В этот момент к нему и подбежал Лёша. Потом Витя ехал в автобусе, пытаясь забыть, и ему это почти удалось. По крайней мере о той встрече он никому никогда не рассказывал.

Глава 11

Ню была человеком увлекающимся. Порой даже слишком. В шесть лет выучила все до единого названия динозавров, в десять могла начертить по памяти карту звёздного неба. Увлечения накрывали её волнами, погружали в самую глубину, а примерно через год они становились скучны, и Ню вгрызалась во что-то новое, например в корейский язык, который неожиданным образом не казался скучным. «Корейский» период её жизни длился уже третий год, грозя стать делом всей жизни. После школы Ню мечтала поступить на востоковедческий факультет.

Она уже умела бойко писать на корейском с кучей ошибок, а произношение довело бы до обморока любого корейца, хоть южного, хоть северного. Ню иллюзий не строила и занималась языком в любое свободное время. К сожалению, школьные предметы ей были полностью заброшены. Что поделать? Заставить себя заниматься чем-то, что ей не нравилось, Ню не могла и не хотела.

Мать высоких оценок не требовала, считая дочь глуповатой, а выше головы, как говорится, не прыгнешь. На второй год не остаётся и слава богу! Что думал отец оставалось неясно. Если у него и было мнение по поводу учёбы Ню, то он держал его при себе.

Другим непреходящим увлечением девочки были музеи. Она любила ходить по залам, рассматривая экспонаты, особенно её привлекали картины. Пока одноклассники зевали на экскурсии, она с жадностью впитывала каждое слово.

В этот раз снова намечалась поездка с классом. Уже целых две недели Ню выпрашивала у родителей деньги, но те не сдавались.

– Что там делать? – недовольно говорил отец. Он был не в духе. Его мучило похмелье. – На что смотреть? В интернете смотри! Зря что ли деньги платим.

Мнение отца ничего, впрочем, не значило. Финансами в семье распоряжалась мать, а то немногое, что отец мог от неё спрятать тратилось исключительно на спиртное.

– Куда поедете? – спросила мать.

– В Пушкинский, – ответила Ню и сразу же испугалась.

Как она и ожидала, мать начала сердиться:

– Ты там была уже! Не могла за один раз всё посмотреть?

Ню была в Пушкинском четыре раза, но в целях самосохранения решила промолчать.

– Мам, ну мне очень хочется. Все же поедут!

– Все может богатые, – голос матери звучал всё громче. – А у нас нет лишнего, чтобы на ерунду тратить! Скажи спасибо своему отцу-пьянице!

Отец оторвался от тарелки с солянкой:

– Не зли меня.

– А то что? Что? – завелась мать. – Деньги вам нужны, деньги? Вот забирайте! Последние забирайте!

Побежала в комнату, достала из сумки кошелёк и швырнула на пол.

– Мало вам? Мало? Так нет больше! – мать истерически захохотала.

– Да мне дадут пожрать спокойно или нет! – не выдержал отец и грохнул кулаком по столу. Из его открытого рта вывалились непережёванные куски капусты. Ню отвернулась.

«Отвратительно», – подумала она. Её трясло.

После обеда мать снова принесла кошелёк и уже спокойно достала из него пару купюр.

– Вот, возьми на поездку.

Ню замерла в нерешительности.

– Бери, бери! Не то передумаю!

Ню схватила деньги. Главное теперь продержаться до понедельника. Мать может и передумать.

У Лёшиного отца имелось своеобразное хобби. Раз в неделю, в воскресенье он «делал из сына мужчину». В остальные дни Лёше позволялось «обабиваться» в атмосфере маминых стихов. Процесс превращения в мужчину состоял всего навсего из занятий спортом, который отец обожал (раз в неделю), а Лёша люто ненавидел (раза три в неделю, включая уроки физкультуры в школе).

В чём смысл вставать в выходной ни свет ни заря, тащиться на стадион, чтобы намотать там десяток кругов, повисеть на турнике и поотжиматься от лавочек? Отец считал, что Лёша похож на бабу не только внутренне, но и физически. Фигура Лёшу и правда подводила. Плечи у него были узковаты, а весь жир скапливался исключительно в районе бёдер. Ходил Лёша этакой грушкой, и в школе только ленивый не шутил про его объёмную задницу.

Не сказать, чтобы Лёша сильно переживал из-за своей фигуры. Большую часть времени он просто о ней не думал. И если бы окружающие не заостряли на ней внимания, он чувствовал бы себя вполне комфортно. Намного больше его заботили очки и собственная неуклюжесть.

Отец думал иначе, поэтому Лёша и пыхтел, пробегая по дорожкам стадиона. И кто только решил, что спорт приносит пользу? Бег вообще самое противное. То в боку кольнёт, то горло перехватит. Пот градом льёт, а польза сомнительная.

Лёша как-то услышал, что во время бега нужно повторять про себя «лесом-полем, лесом-полем». Так вроде бы отвлекаешься, и уже не так тяжело становится. Лёша попробовал, а потом ещё весь день до вечера ходил и повторял про лес и поле. Поэтому он и решил во время тренировок стихи декламировать, благо что знал он их достаточное количество, чтобы не заскучать. Благодаря маме, конечно же!

В этот раз стихи не понадобились. Лёша думал о другом, точнее о другой, о девочке с золотыми волосами. Интересно, какого цвета у неё глаза? Это был не праздный интерес и не любовный (так он себе говорил). Дело касалось искусства.