Глава 2. Немой призрак

Холодный металлический пинцет шевельнулся во рту Чжоу Вэй.

– Кариес, – огласил приговор врач, проводивший осмотр, снял колпачок с шариковой ручки и наскоро заключил свой вердикт в тюрьму из белых клеток на тетрадном листе.

Над кариесом проживала парочка сообщников-близнецов, повинных в снижении остроты зрения до 0,7 и 0,8 единиц, а чуть ниже их обитал денно и нощно гнусавивший насморк. Все утро Чжоу Вэй носилась по этажам то вверх, то вниз с этим ордером на арест, разыскивая и задерживая всех затихарившихся преступников и поочередно приобщая их к материалам дела.

– Сколько у тебя? – Се Ижань помахала Чжоу Вэй рукой, выступив из соседней очереди.

– Осталось еще три.

– А у меня два.

Чжоу Вэй отставала: ей еще оставалось измерить рост, вес и обхват груди.

– Я тоже пока не замеряла, пойдем вместе. – При этих словах Се Ижань ткнула пальцем в словосочетание «обхват груди», устремив взор на грудь Чжоу Вэй.

Подруги бок о бок вошли в комнату с задернутыми занавесками, где стояла куча девчонок их возраста. Все наперебой пронзали взглядом бюсты ровесниц, как пронзали бы оконную бумагу, чтобы сделать в ней дырочки по размеру глаз, а после всматриваться через них, пытаясь разведать обстановку, одновременно надеясь и страшась хоть что-то увидеть. К ним подошли две женщины в белых халатах и, смерив глазами каждую из девочек, скомандовали:

– Раздевайтесь.

Никто не шелохнулся. Тогда одна из медсестер резко бросила, словно хлестнув кнутом:

– Ну так что, раздеваться будем?

Залившись краской от внезапного подстегивания, девочки вдруг вспомнили, в чем состоит их задача. Повернувшись спинами друг к другу, они, шурша и прикрываясь, принялись снимать одежду.

– Да у кого их нет? Чего недотрог из себя строите?

«Белый халат номер один» хватала одну из скрещенных рук и выворачивала ее в жесте капитуляции. «Белый халат номер два» извлекала сантиметровую ленту и пожинала урожай вокруг крепостных стен, а затем, собрав нужное, снова махала рукой, стряхивая полученную информацию в клетки на бумаге и запирая чернилами. После того как на цифры был повешен замок, показания становились секретными. Спрятанные в руках девочек, они пресекали любую возможность заглянуть в них – прямо как их владелицы, с ранних лет обученные различным уловкам, позволяющим противостоять постоянно расширяющейся территории их плоти. Поначалу была маечка из простенького хлопка, обычно белого или розового цветов. Потом в той же майке начали происходить революционные изменения: лишняя кайма снизу отрезалась, и оставался только замкнутый круг, внешне напоминающий крепостные стены тулоу^[5]. Еще было время, когда в моду вошли бретельки, крепившиеся на шее. Они торчали на загривке усиками насекомого. Как заводной ключ способен запустить движение внутри музыкальной шкатулки и заставить фигурки танцевать, так и скучающий мальчишка с задней парты мог дернуть за эти усики, и девчонки тоже начинали визжать и вертеться. Наконец появились плотные ряды стальных застежек, точно частокол зубов, вместе с проволочными дугами, обозначающими границу выше ребер; их кончики врезались в плоть, как фундамент. Краткая история постепенного увеличения груди, долгая и запутанная, переплетенная с шелковыми вставками, цветочными узорами, кружевом и хлопком, пряталась в шкафу каждой девочки. Их гардеробы взаимно сообщались, они залезали в шкафы матерей, старших сестер и теток, исследуя, копаясь и блуждая в лабиринтах из волокон и красителей, с каждым шагом все больше подражая друг другу, вписывая себя в чужие цвета и очертания.

Во время одного такого погружения из-за диванных подушек высунулся моток переплетенных между собой тесемок, и его усеянные железными крючками щупальца вцепились в подол ночной сорочки Чжоу Вэй, которая тут же натянулась, как парус собирающегося отплыть корабля, взывая о помощи. Девочка потянулась отдернуть неопознанное существо, но оно выпрыгнуло из пучин дивана, с глухим шлепком угодив ей прямо в руки. Разбросанные по поверхности пайетки, точно холодные рыбьи глаза, с безразличием разглядывали Чжоу Вэй, а упитанная серединка вздутым чешуйчатым брюшком легла в ковшик ладони. Девочка в первый раз прикоснулась к настоящему женскому бюстгальтеру. Жесткий, несгибаемый, он был готов в любой момент оскалить клыки и выпустить когти. Эти несокрушимые симметричные доспехи, способные остановить любого, приказывали дурехе Чжоу Вэй вернуть их на изначальное место.

Но изначальное место находилось не здесь, а за дверцами шкафа, занавешенными шторой из розовых бусин. В жилище женщины средних лет такая штора создавала атмосферу двусмысленности, являя собой смесь стыдливости и соблазна. Возможно, в этом и заключалась цель Чэнь Сянлань, но в их квартирке давно никто не появлялся, и штора успела присохнуть к стенкам шкафа, отзываясь глухим скрипом.

Чжоу Вэй потянула на себя одну дверцу.

Скрип…

Открыла вторую.

Перед глазами распростерлось огромное море, от которого веяло нафталином. Глубина моря переваливала за две тысячи километров. Косяки пестрых рыбок безмолвно соседствовали друг с другом, абсолютно не двигаясь, словно экспонаты, выставленные многие тысячи лет назад. В ту самую секунду Чжоу Вэй, застыв на месте, соприкоснулась с тысячелетиями и увидела вспышку молнии, зажегшей Прометеевым порывом ее руки и сердце. Теперь было уже неважно, если Чэнь Сянлань прикует ее к скале на растерзание орлам. Охваченная смертельным любопытством, девочка сначала заперла дверь, а потом шумно сорвала верхнюю одежду, сунула руку в эту цветастую кучу лифчиков, вытянула первый попавшийся – ей сошел бы любой, – и прижала к себе. И хотя легкие у нее судорожно расширялись и опадали, создавая ложное впечатление наполненности, грудь у Чжоу Вэй пока еще не набухла по-настоящему и пока напоминала доисторический ландшафт с небольшими холмиками земляных насыпей, ожидавшими медленного сдвига земной коры. Поэтому бюстгальтер лишь формально разместился сверху, с космически древней пустотой насмехаясь над неопытностью и юностью Чжоу Вэй.

Уголки губ у белых халатов изгибались в похожей язвительной усмешке: они действовали быстро и решительно, как сдельные рабочие, слаженно перебирая одно тело за другим.

Выстроившиеся в шеренгу девочки поочередно забирали свои медкарты и протискивались в полуоткрытую дверь, оказываясь под прицелом любопытных глаз в оживленном коридоре. Вереница мальчишек, ожидавших приема окулиста, повернув головы, смотрела на них в упор, отчего девочки чувствовали себя скопищем букв «Е»^[6], раскиданных по офтальмологической таблице в ожидании распознавания.

– Это «бэшка».

– Да она же совсем плоская! Самая что ни на есть «ашка».

– Зато у этой точно «дэшка».

Буквы плясали в воздухе, приземляясь на девочек и превращаясь в «алые буквы» Эстер Прин^[7].

– Хи-хи-хи-хи-хи! – «Алые буквы» растянули в улыбке заалевшие губы и захихикали вместе с мальчиками.

Еще до того, как девочки узнали, что их можно классифицировать латинскими буквами «A», «B», «C» и «D», мальчишки, созревшие раньше времени в компании прыщей, уже владели этой информацией. С шумом и гамом они бросились на штурм, пребывая в состоянии эйфории, будто колонисты, открывшие Новый Свет. Они выкрикивали прозвища, которыми умудрились окрестить буквально всё: равнины у них превращались в «аэродром», бурлящие волны – в «буфера». Не пощадили даже злосчастную принцессу Тайпин^[8], давно погребенную в анналах истории: стащив с принцессы корону и превратив ее черт знает во что, мальчишки выпрыгивали из-под парт, корча смешные рожи и гогоча. Девочки размахивали учебниками, отгоняя гудящие лица, точно назойливых мух, но, увы, избавиться от них не удавалось. Мальчишки отходили, а потом снова стекались к девочкам нескончаемым приливом гормонов.

В тетрадных клетках Чжоу Вэй красовалась буква «А», иными словами, «незачет». Сгорая от стыда, она сунула лист в ящик парты. Се Ижань, скрючившись в три погибели, сидела позади нее. Потянувшись носком к ножке стула Чжоу Вэй, она постучала по ней три раза, потом еще три, выбив последним стуком червячка, скрученного из бумажки.

Червячок развернулся в ладонях: «Пойдем вместе в туалет после урока?»

В качестве неформального штампа на обороте улыбался круглый нарисованный ручкой смайлик.

У Чжоу Вэй была шкатулка, в которой она держала этих бумажных червячков. Шкатулка хранилась в выдвижном ящике в спальне вместе с любимыми резинками для волос, бумажками для заметок и открытками, присланными Се Ижань. Однако только значительно позже Чжоу Вэй поняла смысл предложения подруги. Это был вежливый стук в дверь. Настолько вежливый, что нельзя было не открыть со словами «прошу, входи». И тогда гостья войдет и, удобно расположившись, оценит взглядом твой дом, а заодно и тебя. Вы с ней начнете болтать, вспоминая события с самого детства до юности. Возможно, вы обсудите влюбленность, вступление в брак, рождение детей, а потом дойдете и до раскола в супружестве, и до отъезда отпрысков. В конце концов останетесь лишь вы вдвоем и будете говорить вплоть до того момента, пока одна из вас не устанет и не заснет на краю кровати, а другая, сев рядышком, не осознает, что прошла целая жизнь. Впрочем, большинство друзей уходят не попрощавшись, или же однажды хлопают дверью после ссоры и потом идут стучаться уже в другую комнату.

Се Ижань постучалась к Чжоу Вэй, сперва барабаня по ножке ее стула, а затем тыкая ее обратным концом ручки в склоненную над партой спину. По выходным она появлялась в подъезде, где были сложены угольные брикеты в форме сот, и упорно колотила в дверь квартиры.

– Чего так долго! – недовольно ворчала она и вытягивала изо рта длинную липкую ленту жвачки, словно показывая балаганный фокус. Правда, потом Се Ижань быстро запихивала жвачку обратно, беззаботно смеясь в лицо собеседнице, а после просовывала пухлые руки под мышки Чжоу Вэй и вталкивала ее обратно в квартиру, словно беря в заложники.

Они сразу шли в спальню, словно парочка неверных влюбленных, жаждущих немедленно приступить к делу. Они скакали на сеточной койке Чжоу Вэй, взлетая в воздух и опускаясь обратно. Кровать громко скрипела под их тяжестью, жалуясь, что вот-вот умрет от натуги, но и они рисковали умереть, правда от хохота. Наконец девочки выпрямлялись, присаживаясь на край койки, и хлопали себя по груди, жадно хватая ртами воздух. Провод наушников раздваивался, создавая ощущение той близости, какая бывает, если пить коктейль через одну соломинку. Повалившись на кровать, они слушали Аврил Лавин и «Битлз», слушали Ло Да-ю^[9] и Стефани Сунь^[10], слушали, как в ушах раздаются пронзительные вопли Мэрилина Мэнсона, так и сочащиеся крамолой. Провод наушников был сродни оголенным кровеносным сосудам, он на время превращал подруг в сиамских близнецов, пока не заглядывала Чэнь Сянлань и не разделяла их.

– Вы домашку сделали?

Чэнь Сянлань даже не проходила в комнату, оставалась стоять в проеме, прислонившись к дверному косяку. И тон у нее был шутливый, совсем не серьезный. Девочки уныло протискивались между письменным столом и стульями, словно сдутые мячи, которые вяло перекатываются по земле после пинка. Открыв для виду учебники и тетради, они недовольно впивались глазами в плотный типографский шрифт, пытаясь продраться сквозь его дебри. Но буквы превращались в разнокалиберные черные ноты, которые, прихрамывая, подпрыгивали вдоль белого листа. Ноты спрыгивали на колени подруг, подбивая четыре ноги с тайным озорством подергиваться под столом. Подружки понимали, что совсем скоро все вернется на круги своя, потому что у Чэнь Сянлань «нет времени на детей».

В тот год, когда Чжоу Вэй пошла в седьмой класс, Чэнь Сянлань, как по мановению волшебной палочки, превратилась из попавшей под сокращение сотрудницы во владелицу небольшого бизнеса. Ей удалось наскрести денег из собственного выходного пособия и пожертвований добрых людей, и она открыла чайную. Небольшое помещение площадью чуть больше десяти квадратных метров едва вмещало четыре стола для маджонга. В углу стояла угольная печь, на которой всегда пыхтел чайник с кипятком, готовый заварить чай для посетителей, – одна из немногих вещей в заведении, имевших хоть какое-то отношение к чаю. Чэнь Сянлань днями напролет сидела у очага, лузгая семечки и поглядывая за ситуацией за игорными столами. Когда для партии не хватало четвертого игрока, она бросала семечки на край стола и занимала недостающий угол, словно заплатка. Игра в маджонг – самая глубокая форма погружения в медитацию. Даже сидя на краешке жесткой холодной скамейки, можно было играть до самого рассвета, позабыв обо всем. Деньги перетекали из одного кармана в другой, никотин циркулировал от носа к легким, хозяин маленького ресторанчика по соседству то исчезал, то появлялся с эмалированными мисками в руках, а глазницы игроков давно обратились в деревянные столы, покрытые зеленым сукном и способные вмещать в себя только круговорот фишек. Комбинации игральных костей, выигрышные пары, одинаковая масть – удача была нарезана на квадратики и ожидала, когда сложится панг, конг или чоу^[11].

Журчание тасующихся фишек казалось таким знакомым, совсем как шум морского прилива в ту далекую ночь. Волны накатывали на пляж из темно-зеленого полиэфирного сукна, а потом отступали обратно. В двадцать с небольшим Чэнь Сянлань побывала на берегу моря вместе с Чжоу Вэйхуа в составе группы инспекторов. Однажды глубокой ночью они сбежали из гостиницы, где размещалась группа. Спотыкаясь, они шли по ужасно узкой сырой пропахшей рыбным запахом тропинке, пока вдруг не свалились на белый, как фата невесты, песок. Неподалеку в холодном свете луны рокотало море – точно так же при свете дня ни на минуту не умолкал руководитель их группы. Ассоциации, метафоры, шутки, остроты счастливыми песчинками непрерывно сыпались на пляж. Влюбленные со смехом катались по песку, а потом замерли, прижавшись друг к другу губами, с замиранием сердца пробуя на вкус бурлящие в их устах волны, и уже через миг обоих затянуло в пучину страсти. Чжоу Вэйхуа уложил Чэнь Сянлань на большой черный камень. С его высоты море простиралось необъятной пустошью. Луна серебряным блюдом висела в небе над дикой пустыней, как и за тысячи лет до этого. Чжоу Вэйхуа тут же подумал о вечности и о любви, посчитав, что они похожи.

 
Ни мертвый, ни живой, не зная ничего,
Смотрел я в сердце света и молчанья.
Oed’ und leer das Meer^[12].
 

Сборник стихов Элиота был задвинут на дальнюю полку в шкафу матери. Аккуратно обрезанные белые страницы напоминали опрокинутую могильную плиту, символ проклятья и ненависти. Зеленоватая плесень уже успела взобраться на надгробие, без устали размножаясь и разрастаясь на заброшенных руинах памяти, чтобы потом захватить их полностью. На могильной плите ручкой было написано: «Моей возлюбленной». Рядом покоилась засушенная иссиня-черная орхидея, зачахнув на титульном листе, сотканном из останков увядших растений.

Отец тоже был ни мертвым, ни живым. Его заключили в черный ящик памяти, в суперпозицию жизни и смерти.

В три года Чжоу Вэй пошла в детский сад. Первое, что она там выучила, было правило: «Левой ручкой держим папу, правой ручкой держим маму». Воспитательница со стрижкой «боб» елейным голосом, извивающимся, как мармеладный червячок, обратилась к Чэнь Сянлань, задав бестактный вопрос:

– А ваш папа не пришел?

Не теряя самообладания, Чэнь Сянлань защелкнула магнитную застежку на сумочке, предварительно выудив оттуда заранее подготовленную формулировку:

– Работает за границей, сюда не наездишься.

Воспитательница с «бобом» улыбнулась и продолжила вилять, пока не выдавила из себя «ничего страшного», а потом взяла Чжоу Вэй за пустую левую руку, вложив в ладошку эти два слова, будто пригоршню конфет. В повседневной речи «ничего страшного» всегда следует за «извините». Чжоу Вэй держалась за это «ничего страшного», но никак не могла найти вторую половинку – «извините». Вот так она и держала Чэнь Сянлань в одной руке и «ничего страшного» в другой, образуя импровизированную семью из трех человек. Что же до отца, то он отсутствовал, равно как и «извините». Когда Чжоу Вэй подросла, а ее мама начала принимать белые таблетки, отец вместе с «извините» вновь появились, словно два беглеца, отданные под суд. Чэнь Сянлань выволокла их изо рта, устроив над ними расправу и навесив обвинений:

– Это твой папаша должен передо мной извиняться!

При вынесении приговора об стол разбилась чашка, заменившая Чэнь Сянлань молоток судьи. На этом процессе Чэнь Сянлань была и истцом, и свидетелем, и судьей в одном лице, в то время как Чжоу Вэй играла роль единственного свидетеля на скамье для публики. Доказательством служил заплесневелый томик «Бесплодной земли», почерк на обложке которого удалось успешно идентифицировать: он и в самом деле принадлежал Чжоу Вэйхуа. Он был виновен в том, что слишком много писал: в руки судебных властей была передана толстенная пачка посланий, перевязанных нейлоновой тесьмой. На каждом из них стояло обращение: «Моей возлюбленной орхидее»^[13]