В те годы, когда прежний Цзявэй стоял впереди и улыбался взрослым, Чжоу Вэй вместе с двумя другими двоюродными братьями, Цзяхэ и Цзялэ, перемигивались между собой, прячась за полами одежд взрослых, как за занавесом. Так дети обменивались сообщениями, это была своего рода азбука Морзе, основанная на движениях лицевых мышц: подмигивание означало короткую «точку», а рот, то открытый, то закрытый, воплощал длинное «тире». Они кривлялись изо всех сил, иногда делая неровные паузы, чтобы потом вновь позволить гримасам, точно бравому десанту, соскочить с лиц, невзирая на риск быть пойманными с поличным разведкой взрослых. В итоге информация все же доходила до другой стороны, минуя все препятствия, однако сведения зачастую были разрозненными и напоминали непонятную кашу из иероглифов, у которых не хватало ключевых элементов. В общем, на практике смысл окончательно и бесповоротно терялся, оставляя место исключительно для веселой забавы.

Подобных игр у кузенов было так много, что ими можно было доверху заполнить жестяную банку из-под печенья, которую Чжоу Вэй хранила в книжном шкафу. Игры буянили и бесились внутри банки, наполняя детство Чжоу Вэй грохотом погремушки-барабана.

Дети второго дяди, Цзяхэ и Цзялэ, служили Чжоу Вэй лучшими товарищами по играм. Цзяхэ был старше Чжоу Вэй на год, а она, в свою очередь, родилась на год раньше Цзялэ. Все трое словно с равной скоростью сошли с одного конвейера. В ту пору, когда Чжоу Вэй еще нетвердо стояла на ножках, Цзялэ держал ее за одну руку, а Цзяхэ хватался за другую. Так они и стояли, от младшего к старшему, образуя три крепко-накрепко сцепленные друг с другом ступеньки. От этого зрелища взрослые заливались смехом и вытаскивали свои «мыльницы», чтобы сфотографировать детишек. Трое маленьких человечков были закутаны в толстые стеганые куртки, поверх которых были нацеплены некогда белые, а теперь изгвазданные донельзя слюнявчики – своего рода журналы учета безумных игр за текущий день, которые дети заполняли парой-тройкой грязных следов от найденных в печи угольков, несколькими прилипшими зернышками риса и золотистыми пятнышками от сока, брызнувшего из очищенного апельсина. От ощущения неловкости происходящего на лицах малышей проступала смесь смущения и растерянности. Волнуясь, они стояли рядком, словно пойманные на месте преступления незадачливые воришки. Позади них раскинулось мандариновое дерево. Ярко-желтые плоды висели на ветвях, виднеясь сквозь мелкую темно-зеленую листву, и будто поглядывали за суетой троицы внизу.

Какое-то время они втроем были почти что не разлей вода. На время каждых летних каникул Чэнь Сянлань упаковывала Чжоу Вэй вместе с ее дорожной сумкой и запихивала в «буханку» бурого цвета. Фамилия водителя «буханки» тоже была Чэнь, оттого Чэнь Сянлань называла его братцем. Из раза в раз она говорила одни и те же слова:

– Братец, сделай милость, пригляди за ней.

Получив оплату и бросив короткий взгляд на сжавшуюся в углу салона Чжоу Вэй, словно на пыльный багаж, шеф Чэнь самодовольно задирал подбородок:

– Не волнуйся, можешь на меня положиться.

«Буханка» направлялась к дому второго дяди, на самую дальнюю из планет, куда Чжоу Вэй заносили ее странствия. Туда нельзя было добраться ни на автобусе, ни на велосипеде, ни на каком-либо другом виде городского транспорта. Только и оставалось, что полагаться на трясущийся похожий на жука микроавтобус.

Чего Чэнь Сянлань не знала, так это того, что, даже заплатив, Чжоу Вэй могла примостить свою попу только на треть изодранного и дырявого сиденья. Остальные две трети водитель придерживал для двух других поп. Ну а припозднившимся попам приходилось застывать в полуподвешенном состоянии в воздухе. Дакроновые, вельветовые, джинсовые – все они покачивались и напряженно подрагивали в такт движениям кузова. Люди напротив поп тоже подрагивали и не сводили глаз с соседей, больше всего боясь влететь им лицом в зад при резком торможении. Однако в такие моменты не было разницы между лицами и попами: и те и другие ждали, когда же их наконец довезут, равно как и курица, которая время от времени кудахтала в мешке из-под мочевины у ноги одного из пассажиров. Но люди не кудахтали, а лишь постепенно наполняли салон «буханки» своим дыханием, в котором чувствовалась одинаковая усталость. Бесконечно извилистая горная дорога завихрялась в похожий на шуруп сон, который вкручивался и вкручивался в небосвод, точно пытаясь пронзить его. И все же в итоге проткнуть удалось только короткую дрему пассажиров. Машина неожиданно остановилась, и на пару секунд кузов содрогнулся, словно умирающий в финальной агонии. Затем «буханка» выплюнула последний вздох, и сон развеялся окончательно. Спавшие люди вдруг встрепенулись и принялись озираться вокруг непонимающим взглядом, как если бы забыли, где оказались. Лишь завидев знакомые лица за окнами, пассажиры вновь ожили, будто воскресая из мертвых. Попы пришли в движение, курица в мешке в панике захлопала крыльями. Пары ног друг за дружкой потянулись к выходу, а уже выйдя наружу, стали продираться сквозь еще более тесный лабиринт чужих конечностей, где трудно было кого-то распознать.

Но монотонному блужданию во сне все равно суждено было завершиться. В конечной точке сна Чжоу Вэй ждали Цзяхэ и Цзялэ, а также ее неизменно добродушная вторая тетя.

– Ох ты ж, чего такая худая? Чем тебя мама кормит?

Сжав запястье племянницы, вторая тетя сперва измерила его пальцами, а потом взвесила Чжоу Вэй взглядом, отыскивая хоть какие-то подсказки у нее на теле. Но через мгновение уже отбросила сантиметровую ленту и положила ладони на предплечья девочки, образовав руками что-то вроде бухточки.

– Твой дядя забил курицу и сейчас тушит ее на плите.

Вторая тетя ловко забралась в кабину пикапа, а дети втроем залетели в открытый кузов и вплотную прижались друг к другу, крепко ухватившись за борта. Машина тронулась и покатила по пока еще не заасфальтированной дороге из гравия под шум глухих ударов, вызванных тряской. Самым первым в кузове подпрыгнул Цзялэ, потом Чжоу Вэй, и Цзяхэ, поколебавшись с минуту, тоже запрыгал, сидя на корточках. Покрытый листовым железом кузов машины загремел под натиском детских башмаков. Хихиканье пузырьками вырывалось из горла.

– Сидите смирно, не скачите! – прикрикнула вторая тетя, посмотрев в зеркало заднего вида.

Но куда там: дети давно выпрыгнули за пределы зеркала и совсем не слышали окриков второй тети. Они взмывали в воздух, запрыгивая в высокую траву, где, ползая по-пластунски, охотились на крепко спавших в скрученных листьях застенчивых личинок и на изящных стрекоз. Или же набирали горсти дикого горошка, выдавливали ногтями горошины наружу и отламывали кончик стручка, чтобы смастерить себе свистульку. Играм не было конца и края: бегать – это игра, прятаться – это игра, визжать и вопить – игра, кружиться на месте – игра. Если бы они тогда были знакомы с философской концепцией бытия, то «быть» тоже стало бы для них игрой. Естественно, они и не подозревали о замысловатом мировоззрении, в их действиях прослеживались сугубо инстинктивные реакции. Пока они только знали, что такое жизнь: хрупкая, резвая, способная переломиться в одно мгновение жизнь, что глядит на смерть в упор; жизнь, побуждающая птиц петь, рыб – плыть к другому берегу, деревья – приносить плоды; жизнь, которая заставляет их дышать, смеяться, скатываться с высокой горы на картонке и чувствовать боль при ударе ногами о мелкие камни.

Когда Чжоу Вэй играла, она напрочь забывала о Чэнь Сянлань и об их бетонной коробке. Девочка погружалась в игру с полной отдачей, внимательно следя за каждым камушком, упавшим на тыльную сторону ладони, или за стеклянным шариком, угодившим в лунку. Она наблюдала за складками на кожице ползущего червяка, напоминающими рябь на воде, а уже через мгновение сама проворно ныряла в прохладную извилистую речушку позади горы, обратившись юркой рыбкой. Речная вода скользила по плечам купальщицы, будто никак не решаясь сделать выбор: стоит ли ей поиграть с Чжоу Вэй? Девочка осторожно опускала голову в прозрачное тело реки и видела, как пропитавшаяся водой, словно разбухшая галька слегка поблескивает на дне, словно гигантские яйца, которые высиживает мама-речка. Чжоу Вэй неподвижно смотрела на эти белые «яйца», меж которых сновали крохотные серебристые рыбешки, то пропадая, то появляясь в темных щелях между камешками. Она протягивала руку, и испуганная стайка рассеивалась во все стороны, но чуть позже рыбки снова появлялись как ни в чем не бывало. Детская ладонь с растопыренными пальцами служила им новенькой игровой площадкой, по которой они носились туда-сюда. Сама неподвижность тела девочки была игрой. Ее ноги безо всякого напряжения парили на поверхности воды, волны мягко покачивали Чжоу Вэй, будто любящая матушка, баюкающая ее, как свое дитя. Иногда девочка застывала так на несколько минут, пока Цзяхэ не выдергивал ее из воды, точно корень лотоса. Ему нравилось безучастно стоять на берегу, исполняя роль «спасателя»: он ястребом следил за плещущимися в воде Чжоу Вэй и Цзялэ. Цзяхэ приписывал каждое спасение к своим заслугам, чтобы самолично присвоить себе титул героя из мультфильма. Как-то раз он увидел по телевизору, как проводят сердечно-легочную реанимацию, и заставил Чжоу Вэй лечь на берег реки.

– Закрой глаза.

Дав ей первое указание, двоюродный братец присел рядом.

Лежа на спине, Чжоу Вэй сомкнула веки. После долгого пребывания в воде вид у нее и без того был очень болезненный: губы посинели, тело отекло, а кожа побледнела. Сухие холодные руки с силой опустились ей на грудь.

– Я начну.

Грудную клетку слегка сдавило, затем отпустило, а потом вновь сдавило, будто чередовались последовательные этапы некоего гипнотического ритуала. Солнце обжигало веки девочки, и по ним изнутри плясали мерцающие блики. Все ее тело поджаривалось в ласковых лучах, оголенная сморщенная кожа стала сухой и теплой, прямо как высушенная на солнце намокшая бумага. Чжоу Вэй было до того приятно, что она едва ли не заснула.

– Тебе потом надо будет выплюнуть воду, – долетел до Чжоу Вэй голос Цзяхэ. Она хотела было кивнуть, но вовремя вспомнила, что изображает умирающую, и продолжила лежать не шелохнувшись.

Немного погодя Цзяхэ скомандовал:

– Ладно, давай выплевывай.

Но Чжоу Вэй чувствовала, что во рту у нее совсем сухо. Ее горло уподобилось трубе, в которой перекрыли воду. Солнце испарило любую влагу из тела, и сплевывать было нечего.

Цзяхэ начал уговаривать:

– Ну выплюнь ты воду! Выплюнешь – будешь спасена!

Внезапно она подумала, что можно продолжать притворяться, будто она умерла. Так Чжоу Вэй открыла новый для себя способ игры.

– Очнись!

Она почувствовала, как ее похлопали по щекам, а потом стали трясти за плечи.

– Братик, ты же не раздавил ее насмерть? – В голосе Цзялэ слышался испуг.

Цзяхэ ничего не ответил, но продолжал еще сильнее тормошить Чжоу Вэй, прямо как взрослый, что есть мочи трясущий стаканчик с гадальными палочками^[3] у столика прорицателя. Похоже, оба верили, что надо трясти изо всех сил, и тогда удача обязательно им улыбнется. Чжоу Вэй все так же лежала с закрытыми глазами; от тряски у нее закружилась голова и начало подташнивать. Ветер обдувал ей руки, и по ним расползались маленькие плотные бугорки-мурашки. Отряды бугорков собирались вместе и разбредались все дальше, вставая лагерем на коже Чжоу Вэй, будто приближалась великая битва. Девочка стала мерзнуть, и блики на веках пропали, сменившись холодной серой пеленой. Погрузившись в эту серость, она слышала, как голоса Цзяхэ и Цзялэ взлетали в воздух вместе с клубами пыли, становясь едва различимыми.

Тридцать девять и восемь.

Температура тела у Чжоу Вэй сравнялась с температурой воздуха. К вечеру небо накрыли перистые облака. Такое же облако накрыло ее лицо, потом переместилось на шею, после чего зарылось в глубины ватного одеяла, которое вздымалось, точно печка, опалявшая ее малюсенькое тело своим жаром. Больную пригвоздили к кровати иглой от шприца и парой кусочков лейкопластыря, и по узкому длинному коридору из пластика непрерывно потекла жидкость, призванная затушить пламя.

– Понаблюдайте за ней ночью, если дойдет до пневмонии, то дело дрянь.

Легкие больше всего пострадали от этого пожара: каждая обожженная клетка пузырилась и булькала. Любой, кто отваживался заглянуть туда, обращался в бегство, преследуемый смертоносными языками пламени, которые докрасна и до боли обжигали трахею. У Чжоу Вэй ныли руки, ныла спина, не было ни единой частички тела, которая не подавала бы сигнал тревоги, моля о помощи. Девочке хотелось кричать, но голос, дорвавшись до последнего рубежа, обратился в пепел, так и увязнув в горле.

Ошеломленные Цзяхэ и Цзялэ жались в сторонке, глядя на сестренку, как на горящий дом. Они так и не поняли, каким образом начался пожар, и тем более не поняли, отчего вдруг они стали поджигателями. Вторая тетя бродила по комнате одновременно и туша огонь, и пылая от злости. Ее временно оставили за главную, и она считала себя ответственной за случившееся, но в то же время негодовала из-за лишних обязательств.

Второй дядя поспешно встал из-за стола для маджонга и, подойдя к кровати, пощупал лоб Чжоу Вэй тремя пальцами, словно беря фишку из кучи. Поверхность фишки оказалась обжигающе горячей. Он невозмутимо убрал руку. Чем отвратительнее фишки, тем спокойнее следует держаться – такова была мудрость опытного игрока. Забыв про маджонг, он перебрался в гостиную, чтобы позвонить. Вторая тетя тоже вышла за ним, заодно выпроводив Цзяхэ и Цзялэ.

Комната стала похожа на пещеру, где капли воды стекают по скалистым стенам и падают на пол.

Кап-кап-кап-плюх…

Электрический ток бесконечным марафоном переносил звук по воздуху. Его широкие шаги замирали в ночи, но снова возвращались ни с чем. Вторая тетя уложила мальчиков спать, а второй дядя остался в гостиной, сжимая в руках телефонную трубку и дымя сигаретой. Тетя подскочила к нему и выхватила из рук недокуренный бычок.

– Хочешь курить – иди на улицу.

Второй дядя сердито поглядел на разломанный пополам белый окурок в пепельнице, вспомнив «двойку бамбуков», к которой он даже не притронулся перед уходом, а ведь она едва не принесла ему чистую «победу со стены»^[4]. Пожевав губами, он положил трубку на место.

– Твоя сестрица и вправду подарила нам свою дочку. До чего же у нее большое сердце!

Вторая тетя приоткрыла дверь спальни и заглянула вовнутрь. Капельница была еще на треть полной.

– Разве ты не мечтала о дочке?

– Своя рубашка к телу ближе, да девочка и сама не готова…

Но она была приготовлена просто идеально. Спустя четыре, пять, а потом и все шесть часов полной прожарки Чжоу Вэй отлично пропеклась, прямо как жаренный на вертеле поросенок с хрустящей корочкой. Отчего же про нее говорят, что она не готова? Во сне она покрывалась потом, который с шипением испарялся в печи. Двоюродные братья, взявшись за руки, стояли перед печью, и Чжоу Вэй попросила Цзяхэ спасти ее. Тот ответил, что умеет только спасать утопающих, а тушить огонь пока не научился. Цзялэ повел плечами и захихикал:

– Хи-хи-хи-хи-хи…

На стене, освещенной алым светом, что исходил от печи, вдруг появилась черная дыра, и Чжоу Вэй нырнула в нее. Внутри было прохладно и сыро, а тесные и мягкие стенки отверстия напоминали баранью кишку. Издалека доносился плеск волн. Девочка продолжала идти вперед и совсем скоро добралась до самого конца. Она увидела пещеру с полукруглым сводом, в нижней части которой лежало темное бездонное озеро. Чжоу Вэй легла на бок, погрузившись в самый центр водоема, и стала покачиваться то влево, то вправо. От ее движений вся пещера заходила ходуном, а озерная гладь превратилась в стеклянную сферу, поглотив Чжоу Вэй. Оказавшись внутри сферы, девочка стала ее треснувшим ядром, но тут стены пещеры раскололись посередине, словно раковина моллюска.

Вдруг хлынул свет, и перед глазами возникло знакомое лицо.

– Мамочка, – позвала Чжоу Вэй.

Человек напротив нее наклонился и положил ладонь ей на голову.

– Девочка бредит от жара.

И все ее детство провалилось обратно в глубокую, как черная дыра, пещеру.