По ночам, когда ей был необходим сон, Чэнь Сянлань становилась особенно раздражительной. Но после того как очередная вспышка гнева разгоняла посторонний шум, ее сны медленно проступали из небытия. Крошечные белые таблетки, словно заблудившиеся солдаты, осторожно прокладывали себе путь сквозь душный и жаркий тропический лес тела Чэнь Сянлань. Очень скоро они попада́ли в расставленные тревогой ловушки, и тогда командование направляло к ним еще больше огневой мощи. Солдаты в белой униформе бросались в атаку один за другим на перепутье длинных и узких багровых вен. Таблетки выжидали, а потом наносили удары из засады, и через несколько часов сила артиллерийского огня достигала пика, после чего наступал период полураспада – время отдыха и переформирования боевого отряда. Очередной прожитый день лежал в руинах. Среди развалин возвышалась покосившаяся гора выпотрошенных дочиста белых пузырьков. Чжоу Вэй тайком прикарманивала их, а потом прятала в выдвижном ящике. Она оставляла подробные надписи на каждой баночке о времени вскрытия и употребления их содержимого, как делают люди на кладбищах, высекая слова на надгробиях. И все же это были всего лишь памятники с пустыми утробами. Одетые в белую униформу солдаты навсегда пропадали в ночных джунглях.

С августа 1997 года по настоящее время – эта война была затяжной, как бесконечные распри, терзающие Ближний Восток из поколения в поколение.

Через каждые два-три месяца Чэнь Сянлань дожидалась одного и того же автобуса и ехала на вербовку новых солдат. Всякий раз она садилась на топливный бак рядом с сиденьем водителя – который сам придерживал это место для нее как для хорошей знакомой. Хорошим знакомым не требовалось покупать билет в кассе, от них достаточно было лишь улыбки и парочки приветливых фраз. Бак прикрывала тонкая ветхая подстилка, истертая бесчисленными задницами таких же любительниц дармовщины. Но этот ничтожный жест радушия не помогал Чэнь Сянлань расслабиться. Когда ее бедра опускались на жесткую поверхность бака, спина оставалась по-прежнему прямой, как стрела. Чэнь Сянлань всегда так сидела, и неважно где: позвоночник был вытянут в струнку, она держала прямо не только спину, но и шею, и грудь, и даже лицо. Она относилась к своему телу как к зонтику и, выходя из дома, полностью раскрывала его навстречу невидимому ветру или дождю.

В какой-то момент напряжение Чэнь Сянлань настолько усилилось, что ее внутренний запирающий механизм заклинило, и теперь тело даже в кровати сохраняло натянутость. Чэнь Сянлань желала сомкнуть веки, но замечала, что существующий мир сразу исчезает, а на его месте появляется иной мир. Стоило вновь открыть глаза, иной мир пропадал, в то время как настоящий возвращался. Она начинала метаться между двумя мирами, но ни один из них не позволял ей полностью отключиться. Как если бы кнопку пульта заело и телевизор, игнорируя посланный сигнал, продолжал излучать яркий белый свет на контрасте с окружающей темнотой, внушая ужас. Или если бы у машины отказали тормоза и она неудержимо неслась бы прямиком к краю утеса.

Под утесом пряталось уединенное, словно отрезанное от остального мира здание белого цвета. Внутри терпеливо ждал мужчина в белом халате. Чэнь Сянлань села напротив него, по-прежнему держа спину прямо. Мужчина сказал ей:

– Вам необходимо расслабиться.

Чэнь Сянлань, которой необходимо было расслабиться, отвели в белую комнату. Там стояла кровать с белым постельным бельем. Женщина в белой шапочке протянула белую таблетку. А потом Чэнь Сянлань пришла в себя на койке под белым покрывалом и на мгновение подумала, что уже покинула белый свет. Но очень скоро поняла, что еще жива, поскольку заметила сидевшую на соседней кровати тетушку, которая вязала свитер. Свитера нужны только живым. Мертвецам не бывает ни холодно, ни жарко, круглый год они носят один лишь саван. Уже потом Чэнь Сянлань кое-что узнала об этой женщине. Например, под кроватью у нее хранилась коробка, где стопочкой были сложены семь или восемь уже готовых свитеров. Соседка пояснила, что вяжет, когда не спится, и может просидеть за вязанием всю ночь до утра, зато ребенку будет что надеть в школу. Она потянулась к коробке и не глядя принялась доставать оттуда свитера один за другим и раскладывать их на кровати. На каждом был вывязан узор в виде щеночка – женщина поведала, что ее малыш родился в год Собаки. Некоторое время погодя во время прогулки она наткнулась на бродячего пса. Он весь был покрыт густой курчавой шерстью цвета охры, а черные глазки напоминали пуговки: собака словно сошла с ее свитеров. Тетушка притащила бродяжку в палату и под шумок спрятала под кроватью вместе с одеждой. Однажды, когда женщина в белой шапочке зашла к ним с лекарствами, пес вдруг залился бешеным лаем, выскочил из-под кровати и заметался из одного конца палаты в другой. Поднялась суматоха, сбежалось еще больше женщин в белых шапочках. Они пытались поймать пса, но он запрыгнул на небольшую тумбочку и выскочил в открытое настежь окно. Тем же вечером тетушка вонзила себе в горло остро заточенную вязальную спицу. Белое одеяло и простыня расцвели красным. В палату явилась уборщица, чтобы вымыть пол, и ее швабра размазывала алое месиво по поверхности, словно язык, с шумом двигаясь туда-сюда. Чэнь Сянлань вспомнила, что как-то раз стала свидетельницей разговора нескольких женщин в коридоре. Собравшись в кружок, они по очереди делились грязными подробностями истории ее соседки: тетушка преподавала китайский у младших классов и часто оставалась в школе сверхурочно, проверяя детские контрольные. Ее муж, пока жена отсутствовала, спал с другой у них дома. Однажды, уходя на работу, женщина забыла закрыть окно. Ее трехлетний малыш, которого любовники заперли в другой комнате, по неосторожности выпал из форточки с десятого этажа. После исчезновения лохматого пса и тетушки комнату заполонил смрад, который нельзя было скрыть даже при помощи дезинфицирующих средств. Чэнь Сянлань пришлось опрыскивать подушку и одеяло цветочным одеколоном. Уже потом она слышала, что женщина не умерла: ее просто перевели на другой этаж. Чэнь Сянлань пару раз подумывала навестить бедняжку – все-таки они с ней много болтали, пока были соседками. Однако так и не успела решиться: мужчина в белом халате сообщил ей, что можно идти домой. Она уточнила: неужели она поправилась? На что он повторил, что ее пора выписывать. Чэнь Сянлань задала еще один вопрос: а если она снова не сможет заснуть? Мужчина указал на белый пластмассовый пузырек на столе и сказал, что тогда надо принять вот это.

С того самого дня и началась история создания сновидений.

Но у той же вехи истории была другая сторона: война, развязанная таблетками, перевернула мир Чжоу Вэй. С шести лет девочке пришлось вести кочевой образ жизни, и так продолжалось не один год.

Она таскала за собой дорожную сумку цвета хаки, на которой была вышита белая овечка с черным носом. Чжоу Вэй держала сумку за ручки, словно вела под уздцы коня, пока скиталась по городу, переходя из одного дома в другой. Тут командовала Чэнь Сянлань: время от времени она передавала Чжоу Вэй зашифрованные координаты. Придерживаясь их, как путеводной нити, дочка должна была отыскать нужный пункт назначения. Среди координат мелькали объекты под кодовыми именами «старшая тетя», «третья тетя», «старший дядя», «второй дядя» и «младший дядя». Словно планеты-спутники, они были разбросаны по всему городу, а в центре галактики родственников сияла звезда под названием «бабушка». «Младшая тетя» напоминала неуловимую комету Галлея: таща за собой чемодан на длинной, как рукоять метлы, ручке, она круглый год жила одним днем, зарабатывая на жизнь где придется.

Чжоу Вэй блуждала от одной планеты к другой, но способ высадки оставался неизменным: закрыть одну дверь, а потом постучаться в другую. Вселенная представляла собой галерею разнообразных дверей под высокими сводчатыми потолками: деревянные двери с поблекшими красными иероглифами «радость»; бронированные двери, снабженные звонком с цифровым кодом; железные калитки, увитые черными щупальцами погнутой арматуры… Они стояли ровными рядами, молчаливые, словно стражники на посту. Чжоу Вэй встревоженно топталась за ними. Вместе с черноносой овечкой они были беженцами, которые ждали, когда им дадут приют.

Планета старшей тети сверкала золотым великолепием, собранным из мириад конфет «Ферреро Роше». Золотой мед сочился из золотых ламп на подвесном потолке и стекал вниз, где застывал мраморным полом теплого оттенка золота, расчерченным в клетку; золотые подпорки столов тянулись от пола до золотых кисточек, свисавших со столешниц, точно усики; стебельки тюльпанов на столе в позолоченной вазе в виде тыквы-горлянки жались друг к другу, словно застенчивые, но любопытные девицы, которым невтерпеж разглядеть несчастного измученного гостя. Старшая тетя сидела на северном конце обеденного стола. Позади нее на обрамленном полотне длиной в две руки, будто мертвая, застыла фигура золотого феникса. Распахнувший свои одежды золотой будда с вечной улыбкой на устах покоился на груди старшей тети. Чжоу Вэй хотела бы себе такого будду, потому что ей улыбка всегда давалась непросто. Старшая тетя тоже улыбалась редко, но золотой будда словно стал ее заместителем по улыбкам и высвободил из рабства вежливости. Люди бесконечно ей улыбались, и улыбок было так много, что они скатывались с напряженных мышц лиц прямиком в золотые, красные и черные мешочки, идя как дополнение к подаркам, которые вручали хозяйке дома. Чжоу Вэй мечтала раздобыть ожерелье с таким же улыбающимся буддой: она бы непременно носила его на груди, не снимая даже на ночь, и тогда могла бы с легкостью улыбаться даже во сне. Все-таки в ее галактике один из секретов того, как ребенку снискать любовь взрослых, звучал так: широко улыбайся каждому встречному.

В этом отношении ее старший двоюродный брат Цзявэй, сын старшего дяди, с самого начала опережал других детей. На фотографии, сделанной в подготовительной группе детского сада, Цзявэй был одет в костюм с пиджачком. Пока остальные ребята знали лишь о существовании пионерского галстука, он первый стал носить галстук как у взрослого. Квадратная головка «взрослого» красного галстука гордо выглядывала из-под клетчатого жилета на фоне стены из красного кирпича, возвещая о существовании иного мира. Пятилетний Цзявэй был солдатом резерва, где умудрился уменьшить предметы из иного мира в нужных пропорциях: у него были мини-галстук, мини-жилет, мини-туфли, вылизанные до блеска щеткой для обуви. Даже мини-улыбка, обнажающая восемь белых молочных мини-зубов, – и та у него была. Взрослые признавали эту улыбку с первого взгляда, как признавали и земной шар, сжавшийся до размеров полуметровой карты мира: они по-прежнему с легкостью могли указать на черную точку и определить по ней, Пекин это или Нью-Йорк. На каждом делении масштабной линейки, приложенной к карте, стоял свой Цзявэй в красном галстуке: один в Пекине, один в Нью-Йорке, и еще один – в самой Чжоу Вэй, сжимающей в руках дорожную сумку с черноносой овечкой. В изумительной пластичности математики каждый обретает постоянство, так и эта улыбка была вечной, из раза в раз получая неизменную порцию любви и восхищения. Как 1 + 1 = 2, пятилетний Цзявэй и его улыбка воплощали самодостаточный незыблемый порядок. «Улыбайтесь, как Цзявэй» – Цзявэй создал сам закон, а остальные дети усваивали формулу его улыбки, как усваивали арифметику. За ошибку они получали крестик в виде буквы «икс». «Икс» был начертан на лицах взрослых, когда они хмурили брови и складывали губы в стремительно раздувающийся пунцовый ноль. Люди использовали лица, чтобы ставить галочки, перечеркивать крест-накрест, выводить нули, а потом улыбались с помощью тех же лиц. Совсем как магнитная доска Чжоу Вэй для рисования, они обладали способностью самоопровержения. В мире, где все могло перевернуться с ног на голову, одна лишь улыбка Цзявэя оставалась стабильной и непоколебимой.

Цзявэй продолжал покорять вершины своей улыбкой. Он улыбался во время речей, произносимых под государственным флагом; улыбался домашним за обеденным столом. Его улыбка была приклеена на пропуск в экспериментальную школу № 2, а потом просочилась под стекло доски объявлений. Каждый раз, отправляясь на гимнастику между уроками^[2], Чжоу Вэй проходила мимо этого стенда, где видела спрятавшегося под стеклом Цзявэя, втиснутого в четыре равные стороны квадрата. Уголки рта двоюродного брата изгибались загадочной дугой. Он напоминал улыбающийся тотем, на который взирали тысячи людей, некогда поклонявшихся ему в храме искусств. Только когда Чжоу Вэй исполнилось девять, восемнадцатилетний Цзявэй сбросил свою улыбку с крыши здания экспериментальной школы, и она разбилась на мелкие кусочки о серую чугунную крышку канализационного люка. Позже Цзявэй под стеклом начал желтеть, сворачиваться в трубочку и трескаться. Работники школы заменили стенд, а все старые улыбки поместили на склад в компанию клубящейся пыли, мышей, муравьев и покалеченной мебели.

Вот так прежняя жена старшего дяди тоже разучилась улыбаться, будто Цзявэй разбил вдребезги не только свою, но и ее улыбку. Старший дядя ушел из дома больше года назад, сказав, что ему надо как-то жить дальше. Словно потерявший всякую надежду крестьянин, он бежал среди ночи, прихватив с собой серп, топор и огниво. За спиной у него осталась бесплодная почва, усеянная грудами обломков. Ничего не поделаешь: планету, лишенную улыбок, поражает недуг каменной пустыни. Старший дядя сбежал – сбежал на следующую планету, все еще полную жизни, туда, где его уже давно ждали другая женщина и мальчик. На их первой семейной встрече тот мальчик был одет в жилет и улыбался прямо как пятилетний Цзявэй. В итоге Цзявэй вновь вернулся в их галактику, вот только Чэнь Сянлань велела дочери называть его теперь младшим братишкой, а не старшим. Привычный уклад вдруг безумно всколыхнулся, точно стрелка компаса, попавшая в таинственное магнитное поле, и Чжоу Вэй утратила прежний порядок. Похоже, в неизвестный отрезок прошлого на свете существовало целых два Цзявэя, и не из-за этого ли один из них был обречен на смерть, думала она.

Однажды на уроке географии в средней школе учитель показывал процесс оборота Земли вокруг Солнца: в одной руке у него была электрическая лампочка с плетеным проводом на конце, а в другой – модель земного шара. Свет погасили, и класс погрузился в непроглядную темноту, совсем как в бескрайнем космосе. Лампочка служила единственным источником света, а Земля, приподнятая повыше, вращалась вокруг нее.

– Солнце неизменно освещает только одну половину нашей планеты.

Солнце встает в одном месте и садится в другом, и наоборот, а третьего не дано. Не один Цзявэй, так другой.