Мы не увидимся с тобой…

Мы не увидимся с тобой,
А женщина еще не знала;
Бродя по городу со мной,
Тебя живого вспоминала.

Константин Симонов, 1941

Возможно мне просто везде мерещится Хемингуэй, но всю эту повесть мне отчетливо казалось, что Симонов писал под непосредственным воздействием Эрнеста. Эти рваные любовные отношения, это постоянное копание во внутреннем мире и попытки понять, понимает ли тебя другой человек, близость смерти и ощущение людьми этой близости, да сами диалоги в конце концов. Так что я до самой последней строчки гадал – насколько проникся Симонов Хемингуэем, достаточно ли для того, чтобы убить главного героя?

Хорошая повесть, дельная. Ее, вероятно, трудно было писать, ведь после Двадцати дней без войны невероятно трудно и удержать планку, и продолжить любовную линию, предельно герметичную из-за краткости и географической отдаленности. И надо сказать, что Симонов довольно успешно все вопросы по композиции решил, сумев выстроить свою параллельную трилогию как песочные часы – первая повесть обширна, вторая сжата, третья опять обширна.

Любопытно, что я ничего не читал у Симонова про 1943 год. Обе трилогии, и «Живые и мертвые», и записки о Лопатине сосредотачиваются на 1941, 1942 и 1944, проскакивая 1943. Почему? Или есть еще что-то, что я еще не читал, где и Курская дуга будет рассмотрена?

Но вот перед нами опять 1944, опять Беларусь и край Литвы, и даже выход к государственной границе. Смерть Серпилина упоминается, будет и Гурский, и проскользнувший рядом Синцов. Жизнь начинает оттаивать, в Москву стали возвращаться эвакуированные учреждения, в том числе и театры, газеты занимают свои прежние редакции. Люди учатся, женятся, разводятся и думают о продаже и обмене квартир. Наконец-то высадились во Франции союзники, но теперь этому уже и не так сильно рады.

Нетрудно заметить, что в этой повести Симонову куда интереснее самих военных событий был именно человек на войне, эта близость смерти, часто полудобровольная. И сама случайность этой смерти, когда она – лишь отражение математической вероятности.

Заключительная, третья повесть, вошедшая в роман «Так называемая личная жизнь». Война вступает в завершающую стадию, военкор Лопатин продолжает поездки по фронтам, иногда заезжая в редакцию. Очень интересно всплывает линия взаимоотношений с дочкой Ниной, линия с Никой, оставшейся в Ташкенте, тоже на месте. Гурский. Бывшая Ксения, её «нынешний», оказавшийся неплохим мужиком. Очень хорошо и, как и предыдущие повести трилогии, честно написано.

Третья часть цикла «Из записок Лопатина» (он же «Так называемая личная жизнь»). В этой части Лопатин попадает в госпиталь после ранения. Ему сложно восстанавливаться, но он не привык себя жалеть. Тем более что повидать его приезжает дочь Нина, которая проживает в тылу у сестры Лопатина. Нина уже совсем взрослая, на носу выпускные экзамены, после которых она собирается поступать на курсы медицинских сестер и потом отправиться на фронт.

Как и любому родителю, ему волнительно за нее, он совсем не хочет, чтобы Нина попала на фронт. Но он сам воспитывал ее так, что дочь очень похожа на него. И если она решила, что должна так поступить, он не считает себя вправе как-то ей помешать. Остается только надеяться на то, что к тому времени, как Нина пройдет обучение, война уже закончится.

Тут еще бывшая жена Ксения опять треплет ему нервы, приезжает и пытается поселиться в их общей квартире. Лопатин готов жить где угодно, только не на одной жилплощади с ней, так что его друг предлагает ему пока перекантоваться у его мамы.

Внезапно настигнувшая в Ташкенте любовь не дает покоя, и Лопатин очень хочет снова воссоединиться с Никой, тем более что их общая знакомая много рассказала ему о ней. И вот уже пишутся письма, передаются со знакомыми, Лопатин пытается выяснить, готова ли его любовь быть с ним, нужен ли он ей...

И продолжается война, а значит, военный корреспондент снова должен ехать на фронт, подвергаться опасности, и неизвестно, будет ли завтра, или все, что есть, — это только моменты здесь и сейчас, грустные или, напротив, невероятно счастливые.

Как обычно, Симонов радует хорошим, умным, выдержанно-спокойным языком повествования, большим количеством хороших людей среди персонажей, вроде бы простыми, но важными и глубокими диалогами между ними, искренними чувствами. Несмотря на то что описываются события военных лет, читать все равно приятно — именно потому что там все настоящее, не надуманное, не вычурное. И даже когда случаются потери, смерти, ты переживаешь их по-настоящему вместе с героями, а не скучающе перелистываешь. Потому что — «верю».

Не могу не отметить моменты, когда Лопатин на фронте снова оказывается в опасности, на переднем крае, под огнем, едва ли не единственным выжившим из тех, с кем был рядом. Так жутко читать эти сцены, с его мыслями и эмоциями, наблюдать за тем, как он снова старается выйти к своим, выжить, сохранить холодную голову и здравый рассудок. Эти сцены во всей трилогии меня очень цепляли вот этой своей реалистичностью и простотой. Ведь и в реальной жизни боль, смерть, потери — они по сути своей просты, как часть жизни (или ее конец), но тем и страшнее. Кто-то уходит, а кто-то остается и продолжает жить. И жизнь продолжается, даже когда для кого-то она уже завершилась.

И вместе с тем даже на войне люди остаются людьми, продолжают любить и ненавидеть, заботиться и предавать, отвечать сами себе и самой жизни на иногда неудобные вопросы. Потому что люди — это всегда люди. И, наверное, ничего интереснее их и быть не может.

Словом, я не жалею, что вернулась к автору.