Тишина в комнате стала плотнее. Грассо и Чиччо за моей спиной не двигались. Даже кондиционер, казалось, гудел тише, будто тоже ждал ответа.

— Закон молчания, — продолжил я, не повышая голоса. — Старое правило, которое многие любят произносить, пока оно ничего им не стоит.

Она сглотнула. Но всё ещё молчала.

— Знаете, — продолжил я, не сводя с неё взгляда, — принято говорить, что среди преступников нет чести. Удобная мысль. Особенно для тех, кто никогда не видел, как устроен наш мир изнутри.

Она молчала, но по тому, как дрогнули её плечи, я понял: слушает.

— Честь есть не у всех, — сказал я. — Но правила есть всегда. У русских, например, я не раз видел то, чего слишком часто не хватает нашим: когда их загоняют в угол, они держатся за своих. Не бегут к федералам при первом давлении. Не продают людей, рядом с которыми ели, зарабатывали и клялись молчать. Предательство начинается не в участке, мисс Ловато. Оно начинается в тот момент, когда человек решает, что его жизнь стоит больше данного слова.

— Клянусь, я ничего не говорила, — выдохнула она, и голос сорвался.

Я снял очки.

Иногда людям нужно видеть глаза того, кто произносит приговор. Не из милосердия. Из уважения к правилам, которые они нарушили.

— Третий прокол, мисс Ловато.

Грассо шагнул ближе и протянул мне глушитель. Я взял его, не торопясь, и начал накручивать на ствол. Её дыхание стало рваным, быстрым; повязка на глазах уже не скрывала того, что она плачет.

— Первым была кража, — произнёс я ровно. — У меня.

Она дёрнулась, будто хотела возразить, но я поднял руку, заставляя её замолчать.

— Я мог бы закрыть на это глаза. Люди совершают ошибки. Иногда по глупости, иногда от страха, иногда потому, что слишком уверены в собственной незаменимости. Но кража привлекла моё внимание. А это уже само по себе было неудачным решением.

Она сглотнула, и я видел, как по её шее скользнула капля пота.

— Второй прокол — арест и показания против семьи. Ты должна была прийти ко мне первой. Объяснить, что случилось. Сказать, кто на тебя давит. Веришь ты или нет, но у тебя всё ещё был шанс выйти из этого живой.

Я сделал шаг и остановился прямо перед ней.

— А потом ты солгала.

Она резко мотнула головой.

— Нет… пожалуйста, я…

— Ты наговорила много лишнего, мисс Ловато. Достаточно, чтобы я понял: дело не в страхе и не в ошибке. Ты решила, что сможешь продать нас и уйти.

Я наклонился чуть ближе.

— А внутри у меня есть человек. Поэтому сейчас я знаю не только то, что ты сказала. Я знаю, кому. Когда. И за что.

Её лицо изменилось мгновенно. Даже сквозь слёзы я увидел этот короткий, чистый испуг узнавания.

Вот он. Момент, когда человек понимает, что его поймали не на подозрении, а на факте.

— Мне жаль… — прошептала она.

Выстрел прозвучал глухо.

Её тело обмякло, голова безжизненно опустилась на грудь.

С другой стороны мужчина дёрнулся так резко, что стул заскрипел по полу. Он судорожно трепыхался в верёвках, издавая приглушённые крики сквозь кляп, но далеко уйти не мог. Никто из них сегодня не собирался уходить далеко.

— Не волнуйтесь, судья Сент-Клэр, — произнёс я спокойно. — Я за равное обращение.

Я снял с него повязку, затем вынул кляп.

Он заморгал, пытаясь сфокусировать взгляд. Лицо было в синяках и ссадинах — работа Чиччо и Грассо. Ничего лишнего. Достаточно, чтобы он понял серьёзность положения, но недостаточно, чтобы потерял способность говорить.

— П-пожалуйста… вы совершаете ошибку, — залепетал он.

— Знаешь, кто я? — спросил я, глядя ему прямо в глаза.

Судья сглотнул. Его взгляд метнулся к мёртвой женщине, потом к пистолету в моей руке, потом снова ко мне.

— Вы кажетесь знакомым… но нет. Извините, сэр. Если это из-за дела Фалько, то я… я был вынужден закрыть его. Улик не хватало. Я не знал, что этот ублюдок зайдёт так далеко и начнёт преследовать ребёнка. Я признаю, наша система часто подводит жертв сексуальных преступлений, но я…

Имя Фалько заставило меня замереть.

Не внешне. Этой роскоши я себе не позволял. Но внутри что-то холодно щёлкнуло.

Я перевёл взгляд на Грассо и Чиччо. Они тоже насторожились. Грассо едва заметно выпрямился, а Чиччо перестал переминаться с ноги на ногу.

— Вы вели дело Джои Фалько? — спросил я тихо.

Голос прозвучал ровно, но судья всё равно услышал перемену. Такие люди всю жизнь выживали за счёт интонаций: в зале суда, в кабинетах, за закрытыми дверями, где решения принимались не законом, а тем, кто кому должен.

Он перестал всхлипывать и хрипло произнёс:

— Разве не об этом сейчас разговор?

Вот теперь стало интереснее.

Я медленно выпрямился.

— Меня зовут Габриэль Ди Маджио, — сказал я спокойно.

Я всегда любил этот момент.

Не сам страх — страх быстро приедается, особенно если видишь его слишком часто. Мне нравилась секунда до него, когда в глазах человека наконец вспыхивало осознание. Когда растерянность уступала место пониманию, имя связывалось с прошлым, а поступки, которые когда-то казались безопасно похороненными, внезапно поднимались из могилы и садились напротив.

Судья Сент-Клэр смотрел на меня именно так.

— Вы сыграли свою роль в смерти моего отца, а потом и моей матери, — сказал я, глядя ему прямо в лицо.

Он резко замотал головой.

— Нет. Нет, я не имею никакого отношения ни к убийству Алессио, ни к смерти твоей матери, — заговорил он торопливо, захлёбываясь словами. — Пожалуйста, вы ошибаетесь. Твой отец был оправдан.

— Стыдно лгать в такой момент, судья Сент-Клэр, — тихо сказал я, скрестив руки на груди. — Хотя, если честно, было бы странно ожидать от вас внезапного роста характера.

Он побледнел ещё сильнее.

Я отошёл от него и прислонился к подоконнику напротив. Старое дерево неприятно скрипнуло под весом, краска облупилась у меня под пальцами, но я не отвёл взгляда от судьи.

— Забавно, — продолжил я. — Сегодня вы помогли мне решить сразу две старые проблемы. Возможно, даже больше, когда я подумаю об этом внимательнее.

Он сглотнул.

— Отец Джои Фалько, Джозеф-старший, уже давно работает с моей семьёй. Хороший человек. Верный. А верность, как я уже говорил мисс Ловато, стоит дорого, особенно в нашем мире.

Я сделал паузу, позволяя ему вспомнить имя.

Судя по его лицу, вспомнил он быстро.

— Смерть его сына задела многих, — сказал я. — Не только из-за самого убийства. Из-за того, что мальчику пришлось пережить до этого. Из-за того, что человек, который должен был его защитить, отпустил ублюдка обратно на улицу. По формальности, если не ошибаюсь.

Судья дёрнулся, будто хотел возразить, но слова застряли у него в горле.

— Скажите, — спросил я спокойно, — вы правда думали, что это забудется? Что боль уляжется, семья смирится, а вы продолжите сидеть в своём кресле, прятаться за процедурами и рассказывать себе, что просто следовали закону?

— Клянусь, я не хотел этого, — выдохнул он. — Но не делайте хуже их семье. Если вы убьёте меня, на кого они обратят внимание в первую очередь, мистер Ди Маджио? На вас? На Фалько? — Он заговорил быстрее, цепляясь за каждое слово, будто за тонкую верёвку над пропастью. — Если вы это сделаете, вы с таким же успехом можете убить и Джозефа. Думаете, их боль станет меньше, когда меня найдут мёртвым?

Я посмотрел на него несколько секунд, а потом медленно улыбнулся.

Он ошибся.

Не в логике. В надежде.

— Похоже, вы всё ещё думаете, что вас найдут, — сказал я тихо.

Понимание ударило по нему почти мгновенно. Глаза расширились, губы дрогнули, и он попытался что-то сказать, но я уже поднял пистолет.

Глухой выстрел оборвал его на вдохе.

Тело осело в кресле, голова безвольно завалилась набок, а в комнате снова стало тихо.

— Уберите тела, — приказал я.

— Да, босс, — сухо ответил Чиччо.

Он развязал женщине руки, и она тяжело рухнула на пол. Грассо уже присел рядом с судьёй, проверяя карманы, хотя оба прекрасно понимали: ничего полезного у Сент-Клэра при себе быть не могло. Такие люди прятали важное не в бумажниках, а в сейфах, чужих кабинетах и головах тех, кто слишком много знал.

В этот момент зазвонил телефон.

Я снял перчатки и ответил:

— Pronto.

— Плохие новости или очень плохие? — раздался в трубке голос Домани.

Я закрыл глаза на секунду.

Разговор начинался отвратительно уже потому, что Домани считал себя остроумным.

— Не валяй дурака, — сказал я, ослабляя галстук.

В комнате всё ещё было душно. Воздух лип к коже, пах кровью, потом и старой мебелью, а кондиционер продолжал бессмысленно гонять по спальне тёплую вонь.

— Чёрт, обычно ты менее сварлив после того, как с кем-то разобрался, — проворчал Домани. — А уж после двух я рассчитывал хотя бы на лёгкое улучшение настроения.

— Ближе к делу.

— У нас проблема.

— Я плачу тебе за то, чтобы ты решал проблемы, Дом.

— А я-то думал, ты держишь меня рядом за мою внешность.

Я промолчал.

— Шучу, чёрт возьми, — быстро добавил он. — Не надо молчать в трубку так, будто уже выбираешь, куда меня закопать.

Я вышел из спальни на кухню, открыл холодильник и достал бутылку воды.

— Говори.

— Орсино Бьянки вернулся из Италии.

Я открутил крышку.

— И что в этом плохого? Теперь можно переходить ко второй части плана.

— Нет, не можно, — голос Домани стал серьёзнее. — Он вернулся не один. По нашим источникам, Бьянки ведут переговоры о союзе с семьёй Клеменца.

Я сделал несколько глотков воды, всё ещё не понимая, почему Домани решил испортить мне вечер именно этим.

— Клеменца занимаются нефтяным бизнесом. Вполне возможно, речь об инвестициях.

— У Клеменца есть связи с Кастелло.

Я замер.

Кастелло.

Одного этого имени хватало, чтобы разговор перестал быть рабочим неудобством и превратился в настоящую проблему. В Италии хватало семей, с которыми можно было вести дела, спорить, угрожать или заключать временные союзы. Кастелло к ним не относились. С ними не договаривались ради выгоды, если хотели спокойно спать. С ними вообще не связывались без крайней необходимости.

Или отчаяния.

— Тициано не стал бы лезть к такой семье, — произнёс я, хотя уже понимал, что говорю не так уверенно, как хотел. — Он слишком осторожен. Слишком… благороден.

— Стал бы, если бы был загнан в угол, — спокойно ответил Домани. — Похоже, наш план сработал. Возможно, даже лучше, чем мы рассчитывали. Тициано испугался и начал искать защиту быстрее, чем мы ожидали.

Я медленно поставил бутылку на стол.

— Какую защиту?

Домани выдержал паузу. Не для эффекта — теперь он тоже понимал, насколько это серьёзно.

— Через брак, Габ.

Чёрт.

Вот теперь всё вставало на свои места.

Союз с Клеменца сам по себе был неприятностью. Союз через брак — угрозой. Если одна из дочерей Бьянки окажется связана с ними официально, к семье Тициано потянутся не только деньги и итальянские связи. За ними придёт тень Кастелло, а я не собирался начинать войну с половиной Италии раньше, чем закончу ту, ради которой вернулся в Нью-Йорк.

— Вот тут-то ты и понимаешь, что никогда не сможешь меня заменить, кузен, — добавил Домани, и я почти увидел его самодовольную ухмылку.

Мы иногда называли друг друга кузенами, хотя на деле были ближе к братьям. Мы росли вместе после моего переезда в Италию к тёте, дрались из-за одних и тех же игрушек, делили первые сигареты, первые ошибки и первые уроки о том, что кровь не всегда определяется фамилией. В этой игре он должен был изображать моего кузена, но это была одна из немногих лжей, которая почти не требовала усилий.

— Что ты сделал? — спросил я.

— Договорился, что ты посетишь приём в отеле Луки под тем образом, о котором мы говорили. Есть подтверждение: дочери Бьянки тоже будут там. Если повезёт, ты успеешь заинтересовать одну из них до официальной помолвки.

Я медленно выдохнул.

— Какой ещё приём?

Домани слишком долго молчал.

И это мне не понравилось.

— Разве это важно?

— Домани, — процедил я.

— Это ежегодный вечер скоростных свиданий, который устраивает семья Луки.

Я прикрыл глаза.

Конечно.

Потому что в моей жизни явно не хватало комнаты, полной людей, которые за пять минут будут решать, хотят ли продолжить разговор, основываясь на улыбке, бокале вина и вопросах вроде «чем ты увлекаешься».

— Нет.

— Да.

— Я не пойду на скоростные свидания.

— Пойдёшь, — отрезал Домани. — И прежде чем начнёшь рычать, вспомни: времени мало. Ты сам говорил, что сделаешь всё, чтобы добраться до Тициано Бьянки. Вот и делай, цветочек.

— Не называй меня…

Он повесил трубку.

Я медленно опустил телефон и несколько секунд смотрел на экран.

Цветочек. Когда-нибудь я его убью. Не сегодня, разумеется.

Сегодня мне, судя по всему, предстояло готовиться к скоростным свиданиям.