Глава 1

Белый потолок кажется настолько ярким, что Рейну приходится прищуриться, едва он распахнул веки. Свет режет глаза, словно его включили слишком резко.

«Где я?» – проносится первая мысль, короткая и пустая, которая остаётся без ответа.

Он не в силах открыть глаза полностью и осмотреться, поэтому просто замирает и прислушивается. Вместо привычного грохота посуды с кухни и визгов Мии слышится только чужой гомон голосов где-то за стеной и назойливое, ритмичное пиканье возле левого уха. Оно бьёт по нервам, как капли воды, падающие слишком часто и до раздражения монотонно.

Рейн пытается повернуть голову и в тот же миг его накрывает холодный ужас. Шея не откликается. Он дёргается сильнее, потом пробует ущипнуть себя, проверить, что всё это не сон, но руки не слушаются. Тело словно больше не принадлежит ему.

Писк сбоку становится частым, почти истеричным. В помещение тут же вбегают люди. Кто-то суетится вокруг, шаги мелькают совсем рядом, кто-то наклоняется и светит фонариком прямо Рейну в глаза, вызывая раздражение и злость. Слабую, беспомощную, потому что даже отвернуться он не может.

– Где… – хрипит он, но дальше голос не идёт.

В горле появляется режущая боль, от которой хочется выть.

– Мистер Мейсон, успокойтесь, – кто-то кладёт руку ему на плечо. – Вы в больнице.

Голос едва доходит до восприятия Рейна, словно пробивается сквозь толстый слой ваты. Он снова пытается пошевелиться – безрезультатно. Снаружи с ним ничего не происходит. Тело лежит тихо и неподвижно. И только внутри расползается паника, от которой сердце колотится с бешеной скоростью, будто пытается вырваться из груди.

В руку вонзается игла. Острая, неприятная боль вспыхивает на секунду, а следом по вене разливается что-то холодное и чужое.

Мысли тут же начинают путаться, расплываться, цепляться друг за друга. Веки тяжелеют, тянут вниз, сопротивляться становится бессмысленно.

«Хоть что-то чувствую», – мелькает в голове почти с облегчением перед тем, как Рейн окончательно проваливается в сон.

– Рейн, – мягкий голос матери заставляет парня распахнуть глаза.

– М…а… – пытается выдавить из себя он, но безуспешно.

– Тише, сынок. Всё в порядке… теперь всё в порядке…

Рита нежно улыбается, не сводя глаз с сына, в которых Рейн замечает слёзы.

– Мы скучали по тебе, – женщина проводит тёплой ладонью по его волосам.

Рейн не оставляет попыток заговорить, но у него не получается. Во рту стоит такая сухость, что язык прилип к нёбу.

– Воды… – через силу шепчет он.

Рита тут же подскакивает на месте, поворачивается, и Рейн слышит звук наливающейся воды.

– Вот, – она осторожно протягивает соломинку ко рту сына.

Рейн захватывает её губами и делает первый прохладный глоток. На секунду становится легче – горло перестаёт жечь, во рту появляется вкус воды, почти знакомый. Но стоит ей дойти до желудка, как его резко стягивает острыми спазмами.

Первый инстинкт – согнуться, схватиться за живот, переждать боль. Тело дёргается изнутри, но снаружи остаётся неподвижным. Мышцы так и отказываются отзываться на команды мозга, оставляя его один на один с этой адской болью.

– Я позову врача, – заметив состояние Рейна, Рита бросается к выходу из палаты.

«Вот бы меня снова усыпили, а проснувшись, это оказалось лишь страшным сном…»

Но мечтам не суждено было сбыться. Врач, зайдя в палату вместе с обеспокоенной матерью, лишь снова осматривает пациента – спокойно, отстранённо, как вещь, с которой уже всё давно ясно. Его взгляд скользит по показателям, по лицу Рейна, не задерживаясь ни на чём надолго.

– Вам нужно поберечь силы, не пытаться двигаться или разговаривать. Через пару дней, можно будет попробовать, – всё, что заключает врач перед тем, как снова оставить их с Ритой вдвоём.

Сквозь мутное зрение Рейн находит взглядом маму и непонимающе хмурит брови, пытаясь выцепить в её лице хоть какое-то объяснение.

Сев на край больничной койки, женщина берёт его руку в свою. Он чувствует это едва-едва – слабое, размытое тепло. Но даже так это уже больше, чем ничего.

– Ты был в коме три месяца… – Другой рукой она стирает с щёк дорожки слёз. – Никто не мог сказать нам точно, когда ты придёшь в себя. Но мы верили, дорогой. Верили, что ты справишься.

Услышанное не сразу оседает в сознании. Рейн напрягается, пытаясь переварить слова матери, но они всё время путаются, ускользают, словно их кто-то нарочно переставляет местами.

Блуждая в лабиринте собственного разума, он хватается за воспоминания, стараясь удержать хоть что-то настоящее. Память ему не отшибло. Он помнит родителей, сестру и брата… Брат переехал в другой город с девушкой, которой Рейн причинил ужасную боль несколько лет назад. Он прекрасно помнит, как пытался заглушить эту душевную боль физической, когда Эштон уехал, будто синяки и ссадины могли хоть на время заставить замолчать то, что рвало изнутри.

Но воспоминания плывут. Они всплывают бессвязными обрывками, не складываясь в цельную картину и так и не давая ответа на главный вопрос – как он здесь оказался.

От перегрузки мыслями силы снова уходят. Голова становится тяжёлой, свинцовой, мысли вязнут. Рейн прикрывает глаза, просто чтобы передохнуть. И сам того не заметив, снова проваливается в сон.

– Ну наконец-то! – слышится голос сестры, и Рейн тут же находит глазами её синюю голову. – В этот раз опять меня не узнаешь?

– Мия! – где-то на фоне возмущается Рита. – Он не виноват, что ещё не может сконцентрироваться.

– Он не виноват? – Рейн плохо различает их силуэты, но даже по тону сестры понимает, что та злится. – Только он и виноват! Это он вёл себя, как идиот! По своей вине попал в эту дурацкую ситуацию! И это из-за него мы все три месяца только и делали, что рыдали над его кроватью! А теперь он, видите ли, не помнит нас! Ещё и проспал целых три дня рождения! Папин, Эша и даже свой!

– Мия… – голос Риты слышится усталым.

Рейн шире распахивает глаза и уставляется на сестру.

– Я… помню… – выдавливает из себя единственные слова.

Мия на мгновение цепенеет, словно не до конца верит в происходящее. Затем её плечи начинают подрагивать от тихих, сдержанных всхлипов. В три шага она оказывается возле брата и прислоняет лоб к его груди, пряча лицо и цепляясь за него так, будто боится, что он снова забудется.

– Ты меня так напугал, – слышится её приглушённый голос.

Рейн уже собирается поднять руку, чтобы погладить сестру по голове и утешить её, но тут же натыкается на реальность. Мысль обрывается на полпути. Он вспоминает, что всё ещё не может пошевелить телом.

– Как себя чувствует пациент? – Дверь распахивается, и в палате раздаётся незнакомый мужской голос.

– Только что проснулся, – отвечает Рита.

Мужчина в белом халате заглядывает парню в лицо, потом медленно проводит руками по конечностям, будто проверяя, откликается ли тело на прикосновение. Спустя пять минут этого странного, почти механического ритуала, он снова склоняется над Рейном и всматривается в его глаза, словно пытается найти там хоть что-то живое.

– Мистер Мейсон, послушайте меня внимательно, – говорит врач спокойно, почти сухо. – Вы были в коме три месяца.

Он делает паузу, давая словам улечься.

– После драки у вас была тяжёлая черепно-мозговая травма и сильный удар по позвоночнику. Произошёл отёк. Мозг и спинной мозг просто не справлялись с нагрузкой.

Рейн снова пытается пошевелиться – безрезультатно.

– Я… не чувствую тело, – хрипит он.

Врач кивает, будто ожидал этого.

– Это связано с отёком спинного мозга. Он не повреждён. Не разорван. И это хорошая новость. Плохая – сейчас нервные сигналы проходят плохо. Поэтому вы временно не можете ходить.

– Временно? – выдыхает он.

– Да, – отвечает врач сдержанно. – Будет долгая реабилитация. Сначала вы научитесь сидеть. Потом стоять. Потом делать шаги. Это займёт время и будет неприятно. Иногда – больно.

Он чуть наклоняется ближе.

– Мы не даём гарантий по срокам. Но шансы на восстановление есть. И они хорошие, если вы будете работать.

Никаких утешений. Никаких обещаний.

– Сейчас главное – вы живы, – добавляет он. – И в сознании. Остальное – вопрос вашего упорства.

Глава 2

Даже спустя три дня память продолжает подводить. Какие-то определённые моменты всплывают краткими вспышками, но тут же ускользают, оставляя пустоту и странное ощущение потерянного времени.

Все твердят, что он был без сознания три месяца. Казалось бы, не такой уж большой срок. Но по ощущениям он будто пропустил несколько долгих лет жизни, словно кто-то вырезал кусок его собственной истории.

Смотреть на родителей – больно. И отец, и мать кажутся старше, чем на самом деле: кожа бледная, щеки впалые, глаза красные, с виднеющимися отёками. Всегда жизнерадостная Рита вдруг превратилась в бледную тень самой себя. Даже с лица Мии исчезла вечная улыбка, оставив лишь тихое, напряжённое ожидание, которое давит на Рейна сильнее любого времени, что он провёл в бессознательном состоянии.

И от осознания того, что это случилось с родными из-за него, на душе становится невыносимо паршиво. Тяжелее, чем когда впервые всплыла правда о его причастности к той аварии, когда он сам страдал, но хотя бы понимал, за что.

Что это – бумеранг? Причинил боль другому, и получай её сам? Только Рейн бы отдал всё, чтобы эта боль осталась на нём одном, не касалась родных, которые ни в чём не виноваты. Под рёбрами сжимается, сдавливая грудную клетку, а чувство вины давит сильнее любого физического страдания.

– Эй, не спишь? – слышит он мягкий голос сестры.

Повернув голову, он наблюдает как Мия проскальзывает в узкую щель двери и приближается к нему с пакетом в руках.

– Принесла тебе мандарины, – она выдавливает из себя вымученную улыбку.

– Спасибо, – отвечает ей Рейн, чувствуя, как внутри нарастает ярость. – С радостью бы их поел, если бы мог пошевелить руками.

Плечи сестры опускаются от его слов, но синеволосая никогда не славилась покладистым нравом. Поэтому упрямый блеск возвращается в её глаза. Она достаёт из пакета первый фрукт, ловко счищает с него кожуру яркими ногтями и, не церемонясь, бросает её прямо на кафельный пол, от которого отчётливо отдаёт хлоркой.

– На, – протягивает она первую дольку ко рту брата.

Но тот лишь упрямо поджимает губы.

– Я не маленький, чтобы есть из рук, – шепчет он, потому что голос ещё до конца не восстановился.

– Сейчас ты капризничаешь именно как маленький. – Мия продолжает держать кусочек фрукта перед его лицом.

Яркий, свежий цитрусовый аромат тянет к себе, но Рейн отворачивает голову к окну, стараясь хоть как-то дистанцироваться.

Да, врач предупреждал, что для восстановления нужно время. Но прошло уже пять дней с момента, как он впервые очнулся. А всё, что он сейчас может – шевелить головой и еле-еле пошевелить парой пальцев на руках. Даже речь даётся с трудом. За каждое произнесённое слово приходится ещё побороться с самим собой. И каждый раз, когда он пытается говорить, из тела утекают не только слова, но и последние остатки сил, оставляя после себя пустоту и болезненный утомляющий холод.

– Эштон звонил, – подаёт голос Мия, жуя дольку мандарина. – Спрашивал, как ты, нужно ли тебе что-нибудь.

– Ничего, – огрызается брат.

– Я ему так и сказала.

Вести разговор дальше нет ни малейшего желания.

– Бриэль тоже за тебя переживает… – не унимается Мия.

– Она переживает за Эштона, – выплёвывает он.

– Ладно, поняла, – наконец сдаётся сестра. – Не хочешь разговаривать, не будем. Посижу тут просто. Но не жалуйся, если к концу моего визита мандаринов не останется. Мне же надо чем-то занять себя, пока ты вредничаешь.

Внутри смешались ярость и ненависть к себе. Рейн терпеть не может жалость в свой адрес, а сейчас именно её и ощущает в каждом взгляде, в каждом осторожном движении рядом с ним. От этого становится только хуже.

Он ещё ни разу не смотрелся в зеркало, но и без него догадывается, как убого выглядит. Волосы наверняка отросли и спутались, торчат как попало во все стороны давно не мытыми колтунами. Тело потеряло прежнюю подтянутую форму, кожа стала бледной, почти прозрачной, просвечивая линии оливковых вен. И мысль об этом давит не меньше, чем собственная беспомощность.

В попытке понять, насколько у него отросла борода, он старается поднести руку к лицу. Кисть не шевелится. Лишь указательный палец дёргается, будто в спазме, жалко и бессильно.

Гнев закипает и бежит по венам. Раньше он бы сразу выплеснул дурное настроение: пошёл бы и поколотил грушу, в крайнем случае разбил бы что‑нибудь в своей комнате. Дал выход тому, что рвёт изнутри. А теперь он заперт в собственном теле. Даже голос не слушается, чтобы вырваться наружу громким криком отчаяния.

– Уйди, – обращается он к сестре.

– А?

– Уйди. Сейчас же.

– Рейн, – усмехается та, чем сильнее провоцирует злого парня.

– Вон! – кричит он на сестру без капли сожаления.

Заметив, что с лица девушки исчезла привычная весёлость, а глаза начинают блестеть от накативших слёз, Рейн снова отворачивается, словно боится поймать её взгляд.

Он молча слушает, как сестра медленно удаляется в сторону двери. Каждый звук её шагов отдаётся в груди, и оставляет после себя пустоту, которую ничто не может заполнить.

– Загляну к тебе завтра, – говорит она на прощание, не оборачиваясь, и закрывает за собой дверь.

По палате разносится глухой, сиплый рык. Всё, на что сейчас хватает его сил. Только облегчения это не приносит.

– Тупой придурок, – ругает сам себя, зажмурившись.

Он даже не помнит, что случилось. Единственное, что отпечаталось в памяти из последних событий, – как он завалился в бар и напился до мутной, вязкой тьмы. Дальше – тьма.

По словам родителей, он тогда с кем-то сильно подрался. Из-за своего пьяного состояния не смог держать удар и упал, ударившись затылком о бетонную ступень. А после его, вроде как, избили уже лежачего.

И вот результат – кома и временный паралич. А ещё компрессия позвонков, полученная во время драки, из‑за которой его попытки заново научиться ходить станут ещё сложнее и болезненнее.

Он цепляется за мимолётную мысль: а нужно ли ему вообще это восстановление? Для чего снова собирать себя по осколкам, если внутри пусто. Разве что ради родных, чтобы не стать им обузой до конца жизни. Родителей когда‑нибудь не станет, и беспомощный брат перейдёт «по наследству» младшей сестре. Эта мысль – мерзкая и унизительная.

Но даже эта мотивация сейчас кажется слишком слабой, чтобы действительно взять себя в руки и начать бороться.

– Отличные результаты, спортивное прошлое даёт о себе знать, – заключает врач после очередного осмотра.

Спортивное прошлое…

Эта фраза режет слух.

– Когда меня выпишут? – сухо интересуется Рейн, поднимая с тумбочки стакан с водой дрожащей рукой.

– Пока рано об этом говорить. – Врач записывает что-то на бумажном бланке и вешает его на крючок у подножья кровати. – Будем дальше наблюдать за вашей реабилитацией.

Мужчина в белом халате поправляет очки на носу – из‑за них глаза выглядят до смешного огромными. Он хлопает Рейна по плечу, будто подбадривая, и уходит, оставляя пациента одного в тишине палаты.

Под кожей зудит желание дотянуться до бланка и прочитать, что же там написано. Узнать наверняка. Но Рейн понимает, что сейчас это всё ещё невозможно, как ни старайся.

Может, врач и прав. Прошла неделя, и Рейн постепенно учится заново контролировать своё тело. Он уже может присесть на кровати, руки стали лучше слушаться импульсов мозга. Теперь хотя бы не приходится есть с чужих рук или звать на помощь каждый раз, когда во рту пересыхает.

Только вот ноги никак не откликаются. Рейн чувствует прикосновения, ощущает, как медперсонал сгибает их в коленях во время зарядки, как меняется положение тела. Но сам он не может пошевелить даже пальцем, будто между желанием и действием возникла непреодолимая пропасть.

Ни подойти к окну, чтобы самому увидеть, как за окном вдруг снова пошёл снег, хотя на календаре уже почти конец марта. Ни сходить в душ. Даже мочиться приходится через катетер.

Унизительно. Впрочем, как и всё его существование сейчас.

Хотя Мия и обещала прийти на следующий день после последнего визита, на пороге его палаты она больше не появилась.

В груди колет от мысли, что он тогда сильно обидел её. Родители твердят, что ей просто не здоровится. Но он им не верит. Зная сестру, Рейну ясно: ту не остановит даже апокалипсис, если она действительно чего‑то хочет. И если она не пришла, значит, не хочет.

Мысли переключаются на старшего брата. Мия вроде говорила, что Эштон интересовался его самочувствием, но наверняка тот и не помнит. Память продолжает играть с ним в свои странные игры: то вырывает важные моменты, оставляя кучу вопросов, то подбрасывает болезненные воспоминания, будто специально, чтобы снова заставить внутренности сжиматься.

Нахождение в больничных стенах давит. Лишний раз служит напоминанием, что Рейн теперь заперт. Тут и в своём собственном теле.

Ему пару раз предлагали вывезти его на свежий воздух, но от одного вида инвалидного кресла, ярость нарастала с такой силой, что пульс зашкаливал, а в глазах лопались сосуды.

Больше не предлагают. Чтобы не обременять его дурными мыслями и не мешать организму восстанавливаться в спокойствии, как они выразились.

От больничной еды тошнит. Он бы и рад попросить кого‑нибудь из знакомых привезти жирный, сочный бургер и чего‑нибудь горячительного, но телефона нет. Да и смысл.

Хотя кого бы он вообще попросил? В последнее время его единственным верным другом был Лиам. И именно ему Рейн безжалостно воткнул нож в спину.

Он до сих пор отчётливо помнит гнев в глазах друга, когда тот узнал правду. Помнит каждый удар по лицу. Помнит, как начал захлёбываться собственной кровью, стекающей по носоглотке, тёплой и липкой. Эти воспоминания всплывают слишком чётко, будто память решила сохранить именно это, выкинув всё остальное.

Он тогда не дал отпор. Не потому, что не мог, а потому что считал, что так будет правильно. Принял всё как неизбежное наказание.

И именно тогда открыл для себя нечто новое: физическая боль, пусть и ненадолго, но способна заглушить хаос в голове. Загнать его вглубь, дать короткую передышку.

И Рейн стал пользоваться этим открытием. Одновременно ненавидел себя за то, до чего докатился, и ловил это краткое, стыдное облегчение от забытия, зная, что расплата всё равно придёт.

– Можно войти? – раздаётся женский голос.

Рейн поворачивает голову на звук и теряет дар речи.

На пороге стоит Хлоя и смотрит на него своими глазами цвета ясного неба, которые он может разглядеть даже с того расстояния. Она не делает ни шага вперёд, только смиренно ждёт разрешения, будто боится нарушить какой-то невидимый порядок.

Рейн щурится, всматривается в неё. Как всегда – безупречно красивая. Даже под слоями одежды невозможно не заметить стройную фигуру. Светлые волосы блестят от растаявших на них капелек снежинок, играя на свету, словно маленькие кристаллы, и на мгновение отвлекают от всей тяжести больничных стен.

– Зачем пришла? – спрашивает он без приветствия.

– Мия сказала, что тебе стало лучше, – девушка переминается с ноги на ногу, опустив глаза в пол. – Я спросила, можно ли тебя навестить, но твои родители настояли, что тебя лучше пока не беспокоить.

– И? Тогда почему я вижу тебя перед собой? – Рейн даже не пытается смягчить тон.

– Мия назвала номер твоей палаты, и я не сдержалась, – признаётся та.

Рейн без радости усмехается. Конечно, куда без вмешательства сестры.

Он уже готовится прогнать незваную гостью, но осекается. Кроме родных у него никого не осталось. А Хлоя пришла по собственному желанию, даже получив отказ от родителей.

– Ладно, – тихо произносит он.

Не дожидаясь дальнейшего диалога, девушка плотно закрывает за собой дверь и начинает стягивать верхнюю одежду.

Рейн наблюдает за ней исподлобья. Под тёплой курткой оказывается тонкая блузка. Пара верхних пуговиц расстёгнуты, что лишний раз подчёркивает упругую грудь. Он шумно вдыхает и тут же отводит взгляд, ощущая, как сердце издаёт лишний удар.

Если он так и не восстановится, найдётся ли кто‑то, кто примет его таким? Вряд ли. Зачем красивой девушке такой балласт, да ещё с не самым лучшим характером? Мысль о невозможном будущем давит сильнее, чем боль, оставляя чувство собственной беспомощности ещё более острым.

– Как ты? – интересуется Хлоя, подойдя ближе и сев на стул возле кровати.