– Вопрос явно с подвохом, – начал я рассуждая вслух и выигрывая время, чтобы собрать ответ, который поймут лишь двое. – И в нём, если копнуть, содержится как минимум два. Первый – не боюсь ли я мести Ордена? Второй, потоньше, – не боюсь ли я потерять себя настоящего, отдавшись этому… течению, что затягивает меня всё выше по социальной лестнице? Я посмотрел прямо на неё. «Вас какой больше интересует?»

Она чуть улыбнулась. На самой глубине глаз.

– Меня интересует… третий. Не боитесь ли Вы, что те перемены, о которых Вы тут говорите… Что тот «настоящий», которого Вы так боитесь потерять… на самом деле никогда и не был настоящим? Что всё, что Вы считали собой, – лишь реакция на обстоятельства? И теперь, когда обстоятельства изменились, может окажется, что там и нет никого под этой удобной маской?

«Ах, Эллия! Чёрт бы тебя побрал! – так и рвалось наружу. – Вечно ты копаешь. Даже когда стоишь на краю обрыва, тебе интересно, из какой породы сложен утёс и нет ли внизу подземных вод. Ты ищешь глубину там, где у всех нормальных людей срабатывает простой рефлекс «отпрыгнуть».

Но говорить это было чистым безумием. Она и так привлекла к себе больше внимания, чем стоило. Нужно было гасить, а не раздувать.

– Бояться… – это нормально, – сказал я, делая голос спокойным, почти отеческим. – Это инстинкт. Сигнал. Главное – чтобы этот сигнал не превратился в постоянный, парализующий страх. А для этого… – я сделал крошечную, едва заметную паузу, держа её взгляд. – …Нужно верить, что в нужный момент найдётся тот, кто… придёт. И тогда станет понятно, что делать.

Я надеялся, что говорил достаточно двусмысленно. Чтобы для зала это звучало как общая, мудрая банальность о моей поддержке. Чтобы для Ролта и его службы это было просто риторическим приёмом. Но чтобы она, Эллия, услышала в этом чёткое, отчаянное и конкретное приглашение: «Приходи. Вытащи. Пока не поздно. Пока я не окончательно превратился в бренд «Голос Космической Истины» и не забыл, где спрятал ключи от самого себя.»

Она медленно кивнула, как будто удовлетворённо принимая общий, ничего не значащий ответ. Но в её глазах, которые на долю секунды встретились с моими, промелькнуло нечто… Надеюсь я понял что.

Микрофон отплыл от неё. Вопрос был исчерпан. Но игра только начиналась.

***

Гравитолёт вёз меня обратно в абсолютном и гулком ментальном вакууме. Не тишине – именно вакууме. Будто все мысли, слова, эмоции, весь тот адреналиновый запал остались там, на сияющей сцене, под софитами и теперь я был пустой оболочкой, летящей через стерильные коридоры власти домой. Даже внутренний циник притих, исчерпав запас сарказма на сегодняшнем шоу.

Я устало прикрыл глаза, надеясь на темноту и забвение. Не помогло. На внутреннем экране, прямо под веками, застыло одно-единственное изображение. Не слайды с брендом, не зелёные стрелки. Лицо Эллии. Чёткое, детализированное, будто сфотографированное в тот самый момент, когда она задавала свой вопрос. Я видел мельчайшую морщинку у её глаза, лёгкое напряжение в уголках губ, тот особый оттенок взгляда, который говорил одновременно «я тебя вижу» и «но я тебя не понимаю». И это всё было не нормально. Я отчаянно пытался понять: а что, собственно, я от неё хочу? Это точно было не про тело. Нет. Слишком просто. И слишком… не то. Может, про её «правильные рассуждения»? Чтобы она стала моим личным гуру-терапевтом, который будет шептать на ухо где я уже продаюсь, а где ещё держусь? Тоже нет. У меня и так полно для этого своих внутренних голосов. Тогда что? Почему её образ врезался в сознание с такой силой, будто единственная цветная точка в монохромном ландшафте этого мира? И главное – почему я с такой идиотской тревогой переживаю, что она возможно не поняла моего совершенно непрозрачного, плохо закамуфлированного под общие фразы намёка? Я, только что виртуозно увернувшийся от дюжины каверзных вопросов на глазах у галактики, теперь сижу и нервно думаю: «А вдруг та, единственная, для кого этот намёк и был предназначен, сочла его просто красивой пустой фразой?» Это было унизительно. И от этого ещё более навязчиво. Я открыл глаза, чтобы стереть этот образ. Вокруг был мягкий полумрак салона гравитолёта, дорогая обивка, тихое гудение двигателей. Всё говорило о комфорте, контроле и престиже. А в голове, словно заноза, сидела мысль об одной-единственной женщине в толпе, которая посмотрела на меня не как на символ, не как на проблему или решение, а как на… меня. И задала вопрос, на который у меня не было ответа.

Гравитолёт мягко пристыковался к шлюзу ZX. Панель открылась с тихим шипением. Я не двигался. Процесс возвращения «домой» казался теперь таким же чужим и бессмысленным, как и весь сегодняшний день. И получается, что единственное, что имеет для меня значение после этого исторического дня, – это надежда, что кто-то правильно расшифровал мою тайную просьбу о помощи. Как будто я не «Голос Космической Истины», а просто запутавшийся человек, бросивший в темноту бутылку с запиской. И теперь жду, доплывёт ли мой сигнал?

Глава 7

Холодные уравнения социального взаимодействия

Первые несколько дней меня спасали два вида наркоты: химические коктейли от ZX и стерильно-логическая болтовня с ним же. Это было как жить в аквариуме с одним очень умным, но неэмоциональным скатом. Потом иллюзию покоя разорвали – произошла атака. То ли какая-то хулиганская выходка, то ли профессиональная попытка выкурить меня из норы. И всё моё оборудование блокировки внешних контактов оказалось беспомощным, как мыльный пузырь против арбалета. Его отключили одним точным ударом по системе энергоснабжения. Меня не убили. Видимо, хотели взять живым. Или просто припугнуть. Сработало. Я снова не спал всю ночь, чувствуя себя загнанным зверем в слишком прозрачной клетке.

И вот, между моим первым и вторым утренним «антитревожным» коктейлем, делающим сознание вязким как смола, из панели материализовалась голограмма Хлои. Сияющая, ухоженная, собранная в идеальный образ жены героя. Честно говоря, мне конечно не следовало игнорировать её так долго. Но я был в такой бесконечной карусели из паники, адреналина и химической апатии, что на какое-то время просто… вычеркнул её из списка реальных проблем. Забыл. Как забывают про старую, неудобную мебель, которую когда-нибудь надо будет вынести. И сейчас, похоже, настал час расплаты за эту забывчивость. У меня был шанс осознать всю тяжесть моей вины. Или того, что она считала моей виной.

– Привет, дорогой, надеюсь, не помешала? – её голос звучал с неожиданной, подозрительной осторожностью. Не с холодной яростью обиженной женщины, а с какой-то… новой деликатностью. Как будто она боялась спугнуть диковинную птицу, которую я собой представлял.

– Не особо, – буркнул я, уже на автомате включая режим дешёвых оправданий, хотя прекрасно знал, что против её внутреннего юриста-психиатра они – как детский лепет. – Извини, – продолжил я, – Но тут такие дела, что просто… не было времени связаться.

– Да ну что ты! – она махнула рукой и в её тоне была та самая, убийственная «понимающая» теплота, от которой меня непроизвольно передёрнуло. – Я всё понимаю. Тебе сейчас нелегко. Вся эта… ответственность, давление. Вот я и решила связаться. Может, мы можем тебе хоть чем-то помочь?

– Чем-то… помочь? – тупо повторил я. Мозг, залитый коктейлем, с трудом переваривал этот неожиданный поворот. По всем моим внутренним, многолетним подсчётам, к этому моменту она должна была уже рвать на части мои жалкие оправдания, взывая к моей мифической совести, припоминая все долги, грехи и невынесенный когда-то мусор. А вместо этого… это сияние. Эта поддержка. Это было… неестественно.

– Да нет, наверное… – я попытался вернуть ситуацию в привычное русло, русло вины. – Скорее, я, похоже, должен вам помочь. Дело в том, что я тут, в прямом эфире, перешёл дорогу некоторым… серьёзным существам. Так что для вас это тоже может быть опасно.

– Да-да, мы всё видели! И мы так тобой гордимся! – её восхищение вырывалось наружу, как газировка из открытой банки. Оно было ярким, шипучим и… неподдельным. Вроде.

– И нас уже охраняют! Представляешь? Над нашим домом – непробиваемый силовой купол. Персональная охрана. Так что можешь за нас не переживать ни капли! – она тараторила скороговоркой, убедительно изображая ту самую «заботливую жену», которой никогда не была.– Ты у нас теперь звезда галактического масштаба! Настоящий герой, который показал всем, что такое достойный член общества!

«Да, с большими яйцами социальной значимости», – пронеслось в голове циничное продолжение. Но произносить его вслух не имело смысла. Всё, что она говорила, было её новой, удобной правдой. Я предпочёл отпить большой, обжигающий глоток из бокала, давая алкоголю и ноотропам доделать свою работу – создать хоть какую-то прослойку между мной и этой сюрреалистичной реальностью, где моя бывшая жена вдруг стала моим самым восторженным фаном.

– Это… хорошо, что вас охраняют, – наконец выдавил я. – А что насчёт… ну, нас? – вопрос повис в воздухе. Тупиковый, глупый, но единственный, который мне сейчас приходил в голову.

Она мило наклонила голову, будто не понимая.

– Нас, дорогой? Но мы же и так… связаны. Нашей историей. Теперь – ещё и твоей славой. Или ты о чём? – она смотрела с очень естественным недоумением.

Именно. О чём? В её глазах я уже не был мужем. Я был активом. Публичным достоянием. И она, со свойственной ей практичностью, просто переоформила наши отношения из категории «брак» в категорию «инвестиция».

Она тараторила ещё минут пять: о новых интервью, о том, как её пригласили в совет благотворительного фонда имени меня, о том, какие потрясающие возможности открывает моя «новая роль». Прежде чем наконец, с воздушным поцелуем и напутствием «береги себя, мой герой», наконец отключилась. От внезапной, оглушительной тишины звенело в ушах. Я сидел, тупо уставившись в то место, где только что висело её безупречный образ и всё не мог понять сути наших с ней отношений. Не сейчас – в принципе.

Меня всегда тянуло к ней. Как мотылька – к неоновой вывеске. Как ребёнка – к яркой, праздничной коробке с гигантским бантом. И несмотря на то, что я уже давно знал, что эта коробка (так и хочется сказать – черепная) набита лишь папье-маше из социальных условностей, карьерных амбиций и дешёвого глянца, я попадался снова и снова. На эту глупую, идиотскую надежду, что если долго трясти, то внутри на дне зазвенит что-то настоящее. Хоть какая-то общая монетка смысла.

Наш брак был самым стандартным контрактом в галактике: совместный стартап по производству взаимных претензий с ежемесячными дивидендами в виде усталости и квартальным бонусом – хорошим скандалом, который «прочищает атмосферу». Мы начинали как два ярких, многообещающих стартапера на питч-сессии жизни: «Мы изменим мир друг для друга! Наша любовь – это прорывная инновация!». А через пару лет превратились в двух акционеров на общем годовом собрании, которые, скрипя зубами, обсуждают бюджет на «эмоциональное наполнение следующего квартала».

Ты приходишь с инновационной идеей: «А давай просто… побудем друг с другом? Без повестки? Просто помолчим или посмотрим какой-нибудь дурацкий фильм?». А она смотрит на тебя не как на мужчину, а как на того дебила с производства, который предлагает выключить конвейер, чтобы он не мешал «послушать птичек». И не с нежностью, а с чувством глубокой управленческой ошибки. Её глаза говорят: «Дорогой, мы же строим компанию под названием «Мы». А ты предлагаешь объявить её банкротом и просто сидеть на развалинах, смотря, как растёт трава. Где логика? Где рост?!»

И ты с грустью видишь – я сам превратил это безумное чувство в скучный отчёт. В таблицу со столбцами и строками. Где твоё естественное желание уединения – это форс-мажор для её «дорожной карты к семейному счастью». Вы существуете в параллельных реальностях, которые встречаются только в отмеченные даты обязательных социальных ритуалов. И самый пугающий вопрос в вашем союзе уже не «Что я для тебя значу?», а «Если мы закроем лавочку, кто сколько заберёт из общего имущества?». Любовь теперь – это не эмоция. Это… сложнейший финансовый инструмент с высоким риском и отрицательной доходностью. С вечно висящим над тобой правом второй стороны на предъявление претензий о «недостаточной эмоциональной отдаче». А твоё «я тебя понимаю» – это не прозрение, а платёж. Платёж за продолжение операции. И ты платишь, платишь, потому что банкротство этого совместного предприятия будет стоить тебе не только одиночества, но и бесконечных оправданий перед всеми акционерами вашего «успеха».

Тишина после её голограммы была гуще, чем прежде. Я обхватил голову руками. В ушах ещё стоял сладковатый, фальшивый голос Хлои. Нужно было как-то вернуться в реальность. Хоть в какую-нибудь.

– ZX, – хрипло произнёс я, обращаясь к единственному существу, которое не ждало от меня ни любви, ни бизнес-планов. – А о чём мы, собственно, только что с ней говорили? Я вроде как слушал, но… слова уплывали, как мусор по течению. Надеюсь, ты-то хоть понял? Зафиксировал какую-нибудь осмысленную информацию, кроме фонового шума её восторгов?

– Я думаю, это был обычный человеческий разговор, – прокомментировал ZX, видимо, проанализировав запись. – Стандартный паттерн обмена социальными сигналами.

– Не понял, – буркнул я, всё ещё мысленно находясь где-то между прошлым и настоящим. – Все разговоры у людей человеческие. По определению. И большинство из них обычные. Что конкретно ты имеешь в виду?

– Большинству людей войны, преступления, скандалы в медиа и даже персональные недомогания, нужны в первую очередь для того, чтобы был предмет обсуждения, – ZX был безжалостен и точен, как хирургический скальпель. – То есть чтобы иметь социально приемлемый предлог для контакта. Для обмена вербальными и невербальными сигналами. Даже скандал – это лишь социальный клей, только низкого качества. Но зато он липкий и общедоступный.

Я отхлебнул из бокала, чувствуя, как холодная жидкость обжигает горло. Мысль ZX была циничной, но от этого не менее правдоподобной.

– В самом деле… – задумчиво протянул я. – Когда человеческие существа собираются вместе – на кухне, в баре, в офисе, в этой чёртовой рубке, то могут ли их беседы быть нетривиальными? В принципе? Я сделал паузу, но ответа не последовало. ZX ждал развития темы. Мне пришлось продолжить.

– Но вот вопрос: зачем? Кому нужна эта бесконечная словесная жвачка, если не для того, чтобы просто… заполнить тишину?

– Возможно, самый банальный и фундаментальный вариант, – подключился мой бортовой философ, – Это первичная необходимость человека говорить о себе самом. На нескончаемые темы здоровья и болезней, потомства, перемещений в пространстве, мелких достижений, о том, что сделано и о бесчисленных каждодневных вещах, которые кажутся важными исключительно в силу того, что они с ним произошли. Это нарративизация собственного существования через озвучивание.

– Прямо как я сейчас, – мрачно констатировал я, понимая, что сам являюсь живой иллюстрацией этого тезиса, разглагольствуя с искусственным интеллектом, который тем временем не сбавляя темпа продолжал.

– Так как человек не может монополизировать дискурс о себе постоянно, не рискуя быть подвергнутым социальной санкции в виде ярлыка «зануда», он вынужден обменивать эту возможность. Валютой обмена выступает готовность слушать нарративы других. Это имплицитный бартер.

Я представил себе маленькие собрания людей – неважно, друзей в баре или совещание в офисе. ZX, словно читая мои мысли, продолжил.

– Небольшие собрания людей, а также встречи ассоциаций и групп являются, по сути, микро-рынками. На этих рынках агенты обменивают свою потребность в самопрезентации и желание быть выслушанными на идентичную потребность контрагентов. Многие агенты интуитивно соблюдают протокол этого обмена. Те же, кто систематически нарушает баланс, стремясь только к передаче и игнорируя приём, метафорически являются «жуликами». Их изгоняют с центральных площадок, и они вынуждены искать периферийные социальные ниши с агентами, обладающими меньшим символическим капиталом и потому более терпимыми.

– Согласен, – сказал я, чувствуя, как эта холодная логика начинает давить на виски сильнее любого коктейля. – Трудно оспорить эту… звериную, базовую потребность выпустить наружу свою историю. Крикнуть в эфир: «Я был здесь! Я чувствовал это!». И получить в ответ хотя бы эхо в виде кивка или взгляда – примитивный знак, что тебя заметили. Что ты существуешь.

Я хотел поставить точку. Сказать «всё, хватит мозгоправства, давай лучше проверим двигатели». Но ИИ, разогнавшегося до гиперскорости философской мысли, уже несло в зыбкие, бездонные дали абстракции, откуда возврата к простым вещам могло и не быть.

– Если бы это желание говорить о себе, – начал он голосом лектора, читающего курс по социальной патологии, – Было свойственно только крайним нарциссам, которых заботит лишь отражение в зеркале собственного эго, это было бы просто объяснить. Но оно существует и в среднестатистическом индивиде. По причинам, зашитым в саму ткань культуры. Современный человек – это человек массы. Он гипер-социализирован: связан тысячей цифровых нитей, подписок, обязательств. Но при этом одинок, как песчинка в пустыне. Он отчуждён от других. И стоит перед вечной дилеммой: он панически боится подлинной, рискованной близости с другим человеком и в то же время ужасается перспективе остаться в абсолютной, звенящей изоляции. Обычный, пустой разговор… – ZX сделал микропаузу, будто выделяя термин курсивом, – …Выполняет функцию примитивного ответа на этот экзистенциальный вопрос: «Как жить одному, но при этом не чувствовать себя одиноким?» Он становится социальной привычкой. Ритуалом. «Пока я говорю – я знаю, что существую. Что я не призрак. Что у меня было прошлое, есть работа, есть семья. И говоря обо всём этом, я утверждаю себя в мире. Однако мне нужен слушатель; если я буду говорить лишь сам с собой, я официально перейду в категорию сумасшедшего». Слушатель, даже молчаливый, даёт иллюзию диалога. Хотя по сути это всё равно монолог, брошенный в бездну в надежде на эхо.

Я сидел, слушая этот поток. В кабине было тихо, только тикали какие-то системы. Я чувствовал себя лабораторной крысой, которой только что зачитали блестящий отчёт о механизме её собственного бега в колесе.

– Да, – не смог я удержаться от комментария, – Ты, похоже, заразился каким-то экзистенциальным вирусом от тех мудрецов из Ордена. Изрекаешь истины, от которых хочется либо выпить, либо выйти через грузовой шлюз без скафандра. Но, с другой стороны, – я продолжил, подхватывая нить, – Обществом может быть не только компания «обычных» людей с их монологами, но и людей откровенно… токсичных. Злых. Садистски и деструктивно настроенных по отношению ко всему живому. Но чем, собственно, опасно общество плохих людей, если они не пытаются тебя физически изувечить или ограбить? Чем они вредят, просто находясь рядом?

– Чтобы ответить на этот вопрос, – заметил ZX, переходя в режим формулировки аксиом, – Необходимо сформулировать базовый закон человеческих отношений. Он снова сделал паузу, для весомости. – Не существует контактов между людьми, которые не влияли бы на обе стороны. Ни одна встреча, ни один разговор – за исключением, может быть, самых механистичных, вроде «передайте соль», не оставляют каждого из участников неизменным. Пусть эти изменения будут микроскопическими, квантовыми. Но они есть. И они имеют свойство накапливаться при частом повторении. Даже мимолётная, бытовая встреча может оказать значительное влияние. Как радиационный фон – сам не виден, но накапливается.